маржи, поскольку мы не требуем их от вас, дорогой Уошберн». (Дорогой Уошберн был одним из тех конгрессменов, которые оказывали особое влияние на выделение земли под железные дороги, в чем, по мере того как Селигманы набирали обороты, они все чаще и чаще принимали участие). Как только Уошберна назначили на должность, Селигманы написали ему письмо, в котором мягко напомнили о своих прошлых добрых делах и предложили свои «полные услуги» новой администрации.
Но, как оказалось, назначение Уошберна было лишь любезностью. Он продержался на этом посту всего двенадцать дней, после чего был назначен министром во Францию. Грант заменил его Гамильтоном Фишем, который оказался менее дружелюбным. Сын офицера-революционера, чей отец был другом Джорджа Вашингтона, а мать — потомком Питера Стайвесанта, который когда-то бросил в тюрьму всех евреев Нью-Йорка, Фиш был очень похож на «старого нью-йоркца», светского сноба и впоследствии стал одним из краеугольных камней «четырехсотки» миссис Астор. Затем Грант совершил поразительный поступок. Он связался с Джозефом в частном порядке и сказал, что хотел бы назначить его министром финансов.
Это предложение ошеломило Джозефа. В течение трех дней он не мог придумать, что ответить. Конечно, он был польщен и не сомневался, что справится с этой работой. С его приходом в Вашингтон его братьям больше не придется работать над приобретением вашингтонских друзей. Но в характере Джозефа была и застенчивость. Он чувствовал себя неловко в центре внимания, к тому же он исповедовал религию — или, как он сам всегда говорил, «принадлежал к расе», — которая на протяжении веков была лишена гражданских прав и по закону не допускалась к политике и государственным должностям. Он не мог представить себя на этой должности. Это казалось ему не свойственным. Он был пятидесятилетним американским миллионером, но все еще оставался бедным еврейским мальчиком-иммигрантом. В конце концов, эта идея просто испугала его, и, аргументируя это «прессом бизнеса» в Нью-Йорке, он отказался от нее.
По всем практическим соображениям он должен был согласиться. Вместо него Грант назначил Джорджа Сьюолла Бутвелла из Массачусетса, и Бутвелл надолго стал головной болью Селигмана.
Поначалу Джозеф и Бутвелл хорошо ладили друг с другом. Они вместе работали над планом, оставшимся от предыдущей администрации, по дальнейшему возмещению государственного долга, стабилизации валюты и укреплению американского кредита за рубежом. Оба они были согласны в двух основных вопросах: нельзя возобновлять выплаты специй до тех пор, пока не будет восстановлено доверие, и что высокая процентная ставка в 6%, выплачиваемая в то время по государственным облигациям, является плохим отражением состояния американского кредита. Учитывая, что на кону стояли миллиарды долларов, настроение и температуру рынка, покупающего облигации, нужно было оценивать с особой осторожностью. Доля процентного пункта в ту или иную сторону могла означать успех или провал выпуска на рынке. После долгих раздумий Джозеф и секретарь Бутвелл пришли к выводу, что процентная ставка по новым облигациям должна составлять 5%. Так считал Джозеф.
Когда Бутвелл представил свой план выпуска облигаций в Конгресс, его план совпал с планом Джозефа по всем основным пунктам, кроме одного — процентной ставки. Бутвелл заявил, что новые облигации будут предлагаться по ставке 4,5%. Джозеф был потрясен. Он поспешил к Бутвеллу, чтобы заявить, что это слишком сильное и слишком быстрое снижение ставки. Селигманы, настаивал он, не могли продавать облигации в Европе или где бы то ни было еще с такой низкой доходностью. Но Бутвелл был непреклонен. «Я решил, — холодно сказал он, — что четыре с половиной — это правильно». Джозеф рассердился.
«Мой отец, — писал Эдвин Селигман о Джозефе много лет спустя, — был самым терпимым из людей. Но он также был очень нетерпим ко всему, что не соответствовало стандарту, и иногда был немного несправедлив к глупым людям». Справедливо или нет, но Джозеф сказал Бутвеллу, что он глуп.
В подтверждение своих слов Джозеф отправил во Франкфурт письмо своему брату Генриху с просьбой опросить ведущих немецких банкиров и выяснить, как они относятся к плану Бутвелла. В Париже он попросил Уильяма проинформировать грозную группу «Haute Banque» — Хоттингера, Малле, Маркуара и де Нейфлиза. Братья получили ответные телеграммы: европейские банкиры чувствовали себя так же, как и Джозеф: «дешевые» облигации Бутвелла не будут продаваться в Европе; 5 процентов — это самый низкий разумный показатель.
Но Бутвелл, который к этому моменту, похоже, полюбил цифру 4,5%, отказывался сдвинуться с места. Джозеф, зажав в кулаке согласие европейских банкиров, отправился к отдельным членам Конгресса, чтобы попытаться убедить их отказаться от того, что он назвал «глупостью Бутвелла». Это не очень-то расположило к нему Бутвелла, который громко жаловался на «необоснованное вмешательство» Джозефа в работу Конгресса, и прохлада, возникшая между ними, переросла в открытую вражду.
В актах от 14 июля 1870 г. и 20 января 1871 г. Конгресс разрешил выпуск облигаций на общую сумму 1,5 млрд. долл. по ставкам, которые в определенном смысле были компромиссными. Но это был компромисс, который благоприятствовал позиции Бутвелла. Относительно небольшая сумма — 200 млн. долларов — оплачивалась по ставке 5%. Все остальные будут платить по более низким ставкам, некоторые из которых составят 3,5%. Джозеф дулся в своей палатке на Уолл-стрит.
Тем не менее, в обмен на помощь в разработке плана, который, по крайней мере, частично использовался, Селигманы были уверены, что им будет предложена доля в андеррайтинге и продаже пятипроцентников на сумму 200 млн. долл. Так же думали и другие нью-йоркские фирмы, которые стали обращаться к Селигманам с просьбой о получении доли от Селигманов. Но Селигманов ждало стомиллионное разочарование.
В марте 1871 г. Уильям Селигман в Париже написал горькое письмо Элиху Уошберну, который, поскольку уже не был членом кабинета министров, не мог рассчитывать на то, что сможет как-то повлиять на ситуацию:
Вчера вечером я был потрясен и ошеломлен телеграммой... в которой говорилось, что мистер Бутвелл назначил агентов в Европе для конвертации американских облигаций [Уильям перечисляет несколько фирм, Селигманы в списке явно отсутствуют] .... Таким образом, мы, вопреки нашему уверенному мнению, в сложившихся обстоятельствах оказались обделены вниманием нашего правительства. Мы не знаем, что послужило причиной такого пренебрежения и несправедливости, личная ли неприязнь к нам со стороны г-на Бутвелла или отсутствие доверия, или же это дело рук интриг и корысти наших конкурентов.
Минутное размышление должно было прояснить для Уильяма его загадку. Его брат Джозеф просто стал жертвой излишней самоуверенности. Настаивая на том, чтобы процентные ставки не снижались слишком сильно и слишком быстро, он сам действовал слишком быстро и высокопарно.
