Читаем без скачивания Жатва дьявола - Поль Виалар

Несмотря на некоторые признаки процветания, дела шли не так хорошо, как во время войны, особенно в конце ее; таково было положение всего французского крестьянства — по указанным уже причинам. Когда происходили сражения и весь народ был под ружьем, сначала всем бросился в глаза упадок сельского хозяйства, что могло стать гибельным, затем, хотя в деревнях не было мужчин, крестьянству удалось еще до перемирия не только восстановить, но превзойти довоенный уровень продукции. После заключения мира положение, казалось, еще улучшилось. Сельское хозяйство, по виду тяжело раненное, не собиралось умирать, — все в этом убедились: «Земля тому плоды дает, кто щедро труд ей отдает», — но для этих плодов нужно иметь землю, да еще иметь орудия для ее обработки. И сельское хозяйство было обречено на принудительный технический прогресс. Теперь все чаяния стали возможны, но какой ценою? Невозвратно канул в прошлое довоенный период, который Стефан Цвейг так удачно назвал — «золотой век безопасности»; оружие, каким предстояло сражаться, было обоюдоострым мечом: им можно было и устранить конкурентов, и перерезать горло себе самому, и желанное равновесие сохранялось ценою сверхчеловеческих усилий и лишений (хотя иные, как, например, Обуан, воображали, что годы лишений кончились — только таким способом еще можно было держаться на поверхности и доплыть наконец до берега земли обетованной).

О Мишеле Обуане можно сказать, что с той минуты, как он перестал вести свое хозяйство с должной серьезностью (даже строгостью), он уже был человеком обреченным. Беспечная Люсьенна, воображая, что она играет на руку мужу, потихоньку вела своего любовника к гибели. И не только тем, что он тратился на нее, делал ей дорогие подарки, но тем, что ее близость поддерживала в нем определенные настроения. В ней не было ничего демонического, просто она стала орудием роковой неизбежности; натура слабая, мягкая, как воск, охотно принимавшая вое приношения любовника, Люсьенна, однако, была бы совсем другой, окажись она в твердых руках; живя под эгидой Альсида, она, если б это понадобилось, добровольно трудилась бы с утра до ночи, выматывала бы из себя все жилы. Как же так? Это была Люсьенна, вот и все.

Адель старалась встречаться с ней как можно чаще и с мрачной радостью узнавала, что Обуан становится все раздражительнее — следовательно, все больше тревожится. Он не откровенничал ни с кем, даже с Люсьенной, но она не могла не чувствовать, как изменилось его душевное состояние. Одно время она думала, что причиной перемен было приближавшееся возвращение Альсида, однако оно не беспокоило Обуана: он отнюдь не думал, что это положит конец его связи с Люсьенной. Мишель Обуан не был пьяницей, но во многом походил на алкоголиков: «Еще одну минутку блаженства, а там хоть трава не расти!» Такова была тогда психология многих людей, в особенности тех, кто в течение четырех лет подвергался опасности трагически кончить свою жизнь, ждал смерти, зарывшись в окопы, где у солдат ноги утопали в грязи, в животе было пусто, а над головами реял ужас; такими настроениями заражались и те, кто не испытал мучений фронтовиков, зато принадлежал к числу бесхарактерных сластолюбцев, как Мишель Обуан, и в расположении духа легко уподоблялся людям, которые во всем отчаялись, ничему больше не верят и плывут по волнам прямо к своей гибели, не имея ни желания, ни мужества бороться против теплого течения, полегоньку уносящего их.

— Я получила письмо от Альсида, — сообщила однажды Люсьенна, встретив Адель. — Его скоро демобилизуют — меньше чем через месяц…

Она это знала уже давно, но теперь это было написано черным по белому. Да, вскоре она увидит мужа.

— Ты сказала Мишелю?

— Нет еще. Не смею сказать. За последние дни он очень уж нервничает. Никогда такой не был.

Адель решила, что всему причиной срок уплаты долга (разговор шел в субботу, а на следующей неделе, в четверг, Обуан обязан был расплатиться с нею и с Альбером). И еще она подумала, что завтра воскресенье, праздничный день для Обуана, — он уж, конечно, и забыл, что хлеборобам земля отдыха не дает. Пока еще ничего не было известно: Мишель еще не сказал, что он не может расплатиться с ней, но ведь он хорошо запомнил ее слова, — в тот вечер, когда Адель дала ему деньги, она сказала: «На полгода. Подходит это тебе? Ну, да мы всегда сговоримся». Нет, не из-за этого долга он терзался, — он снова сидел на мели, а ему опять нужно было уплатить карточный долг, но вовский нотариус закапризничал, не согласился ссудить его деньгами без закладной, должным образом зарегистрированной в Земельном банке, и Мишелю нужно было сделать у кого-то новый заем, отнюдь не предназначенный для уплаты долга Женетам.

Воскресенье он, однако, провел недурно, Люсьенна пожелала поехать в Шатоден, где тоже составился кружок картежников и где они встретились с новыми приятелями. Обуан не проигрался, наоборот, — выиграл немного и пришел из-за этого в радужное настроение, даже подумал: «Жаль, что до четверга мы соберемся только один раз, — мне сегодня так стало везти, что я наверняка сорвал бы солидный куш. Я, конечно, ничего не дал бы Адель в счет долга, зато мог бы не закладывать опять землю». В понедельник он поехал в Вов, и Адель, узнав о новом его займе, затрепетала, так как подумала, что он, несомненно, предназначен для расчетов с нею.

Она, напротив, могла бы порадоваться. Это был последний заем (события развернулись быстро), — у нотариуса, мэтра Фруа, не было под рукой, как он сказал, клиентов, которые теперь согласились бы дать взаймы господину Обуану: ведь, кроме скота и сельскохозяйственных машин, хозяин «Белого бугра» уже не мог бы представить никакого обеспечения долга. Итак, Мишель в очень короткий срок ухитрился заложить всю свою землю! Возвращаясь из Бова в новеньком автомобиле, который он купил два месяца тому назад и еще не заплатил за него по векселям, Обуан начал серьезно беспокоиться. На этот раз он выбрался из затруднительного положения, но какой ценой! Теперь он на краю пропасти. Надо что-то предпринять. Впервые он почувствовал ветер опасности, который мог стать ветром крушения. Но встретив на перекрестке дорог Адель, он сказал ей с полным доверием к ней:

— Надо нам увидеться в четверг.

— Да, — подтвердила она. — Где хочешь встретиться?

— Лучше, если ты ко мне придешь. После обеда. Тебе это удобно?

— Хорошо. Я принесу с собой расписку.

— Как хочешь.

Он уже готов был тут же признаться, что не может расплатиться, но ведь он так хорошо знал ее, как ему думалось. Сколько раз он держал ее в своих объятиях. В четверг он все уладит, и она даст ему отсрочку на полгода, ну, самое меньшее, на три месяца.

А она? Она в эту минуту думала, что Мишель Обуан достал у вовского нотариуса деньги, необходимые для расплаты с нею, и при этой мысли обливалась холодным потом. В среду она увиделась с Люсьенной; оказалось, что во вторник Обуан ездил с Люсьенной в Шартр.

— Мишель в хорошем настроении. Он вчера выиграл.

— Много? — встревоженно спросила Адель.

— Не знаю. Я была в кинематографе с другими дамами. Право, мне уже начинают надоедать эти вечера, тем более что засиживаемся на них допоздна! Но вчера, когда мы вернулись из кинематографа, игра уже кончилась. Исключительный случай: Буано на следующий день надо было рано встать, чтобы ехать в Париж. Все были очень веселы, толкали Мишеля под бок и называли счастливчиком, — больше-то они не решались говорить при мне. А когда мы возвращались домой в автомобиле, Мишель все напевал, насвистывал песенки…

И Адель подумала: «Провалилось дело!» Спала она обычно крепким сном, однако в эту ночь не смыкала глаз. На рассвете она пошла задать корма скотине, но там уже был Альбер: накануне вечером она говорила с ним, и он тоже не мог уснуть.

Весь день оба были угрюмы, не обменялись ни единым словом, работали, как лошади, чтобы забыться, не думать о том, что терзало их. За обедом почти ничего не ели. Когда Мари легла в постель, Адель сказала брату:

— Дай-ка расписку.

Он принес черный бумажник, достал оттуда расписку.

— Ну, вот видишь, — сказал он, — ничего не вышло!

— А ты откуда знаешь? — бросила она насмешливым тоном, который, однако, не обманул Альбера.

— Да чего уж там! — буркнул он, до того расстроенный, что и рассердиться не мог, и, вздохнув, отошел, не сказав ни одного слова упрека.

В «Белом бугре» Мишель уже ждал ее у ворот.

— Ишь каким ты франтом стал! — воскликнула Адель, окинув его взглядом.

Он не отозвался на шутку и, взяв ее под руку, повел к дому.

— Пройдем вот тут, — сказал он.

Работник, встретившийся им во дворе, поздоровался, не посмотрев в их сторону. Мишель провел Адель в большую комнату. Усадив ее, он спросил:

— Хочешь выпить чего-нибудь?

— Нет, — ответила она.

Он все же достал из шкафа бутылку коньяка с красивой этикеткой и налил себе рюмку.