Читаем без скачивания Бабушкин внук и его братья - Владислав Крапивин

– Ба-а! Ивкина мама и Соня послезавтра уезжают к Мите, а потом еще в Нижний. А на Ивку не хватило денег, его оставляют почти одного. Ну, с соседкой. Пусть он лучше поживет у нас, а? – Это было главное, что я хотел сказать.

Бабушка и мама посмотрели друг на друга. Отец остановился в дверях.

– По-моему, здесь нет вопроса, – суховато сказала мама. – Как можно оставлять ребенка одного? Или даже с соседкой. У соседки наверняка хватает своих проблем…

– Я сейчас же позвоню Стоковым, – решила бабушка.

– У них же телефон не работает! Я завтра съезжу сам.

– Телефон работает. Я уже звонила им, когда разыскивала тебя… по всему городу. Ивкина мама, к сожалению, не знала, что ты укатил вместе с ним…

Я чувствовал, что отец смотрит на меня. И поэтому глядел на телевизор. На экране опять за кем-то гонялись, в кого-то стреляли. Отец сказал:

– Видимо, твое решение не ехать с нами окрепло окончательно?

– Не могу же я оставить Ивку…

– Я был бы счастлив, если бы дело было только в Ивке, – устало проговорил он.

Я промолчал. И правильно. Не хватало еще поссориться снова.

РЕЛЬСЫ МЁБИУСА

Перед ужином пришел к нам Вячик. Надутый. Спросил, где я гулял целый день.

Я рассказал про встречу с Ивкой, и про Арунаса, и про поход на кладбище.

Вячик насупился еще больше:

– Не мог, что ли, предупредить, куда пропадаешь?

– Я же не знал, что так получится!

Вячик подумал и сообщил с тайным злорадством:

– Настя сказала, что ты бессовестный.

– И давно она сделала такое открытие?

– Сегодня. Потому что ты к ней не зашел.

– Она же сегодня собиралась быть в своем мягкоигрушечном кружке.

– Не весь же день. Думала, к вечеру заглянешь.

– Ну, вот такой я… совершенно отрицательный. – И дернуло меня за язык: – А вы с Настенькой, по-моему, и без меня не скучали…

Вячик Вальдштейн оч-чень внимательно посмотрел на меня. Своими глазами мандаринового цвета. Потом сложил колечком большой и указательный палец – словно держал в них крошечную букашку:

– Вот ни на столечко ни хочу я с тобой ссориться. Понял?

– Понял… – Я виновато засопел. – А я, что ли, хочу? Сами на меня… со всех сторон…

– Никто ни с каких не сторон… Мы еще зимой у костра пообещали жить дружно. Забыл?

– Ничего я не забыл… Только имей в виду: Ивка с завтрашнего дня будет жить здесь. И везде будет с нами…

– Ну и слава Богу. Кому от этого плохо? – сказал Вячик. По-моему, вполне искренне.

Утром я поехал за Ивкой.

Ивка был очень обрадован таким поворотом дел. Его мама тоже. Она собрала Ивкин чемоданчик – будто для поездки в лагерь.

Оказалось, что у Ивкиной мамы и у Сони билеты не на завтрашний, а уже на сегодняшний московский поезд.

– Ивушка, на вокзал тебе ходить незачем. Долгие проводы – лишние слезы. Нас проводит Анна Гавриловна. – Это была соседка Стоковых. – А ты с Сашей играй там спокойно, жди нашего с Сонечкой звонка из Москвы.

Ивка тихо кивнул. Мама обняла его. А потом и меня.

– Спасибо тебе, Сашенька. И бабушке твоей…

Я от смущения задышал, как пароход: за что спасибо-то?

Соня протянула тоненькую, как ветка, руку:

– До свидания, Саша…

Ивка такой человек – ему всякий улыбается навстречу. Сразу. (Если, конечно, этот «всякий» не злодей и не дурак.) Поэтому и Вячик, и Арбуз, и Настя встретили Ивку как своего.

Днем собрались мы на дворе у Арбуза. Решили пойти в Завязанную рощу. Тянули нас те места неодолимо. Ну, прямо как загадочная планета, которая вдруг вплотную приблизилась к нашей – один скачок, и ты в неведомом мире.

Все теперь были уже свободны от домашних дел – можно идти не откладывая.

Только Николки не было. Его опять забрали на репетицию. Театр Демида решил показать «Огниво» ребятам городского летнего лагеря.

– Маргарита пообещала, что сама приведет его домой, – сообщил Арбуз. – А нам без этого лунатика даже спокойнее. Не надо вздрагивать, что опять слиняет…

И вот мы снова оказались на краю рощи. На краю загадки. И появилось в душе такое вот «предсказочное» замирание. По крайней мере, у меня. Но и у других, мне кажется, тоже. Потому что все начали говорить полушепотом.

Я оглянулся на изменившийся (как в прошлый раз!) город, и мы оказались в тени сосен. Густых и причудливых. И в запахе смолистой хвои. И в тишине таинственного пространства.

Да, ученые ушли отсюда, а загадки странного мира остались. Но в загадках не ощущалось тревоги. Тишина была добрая, она охраняла нас… От кого охраняла, от чего?

«От Озма?»

– Смотрите, наш знакомый, – шепнул Вячик.

На сосне сидел серый котенок. Как в прошлый раз, он беззвучно открыл розовый рот. Ивка рассмеялся и протянул руки:

– Иди к нам.

Котенок посидел, раздумывая. Но, видать, были у него свои дела. Он опять сиганул, как белка, в кустистую крону соседней сосны. Мы не обиделись. Пошли.

Вячик разулся и шагал босиком. Мы посмотрели на него – и тоже. В траве было много старой хвои, она пружинила под нами и щекотала ступни. Иногда попадались сухие шишки, но кололись не больно.

Мы с полчаса ходили среди сосен. Можно было разглядывать каждый ствол, словно музейное чудо, – так хитро они были изогнуты и заплетены. «Завязаны». Ивка и Вячик переглянулись и полезли вверх по стволу, закрученному штопором. Вернее, не полезли, а почти побежали – как по винтовому трапу.

– Мартышки, – сказала им вслед Настя. – Вот сломаете шеи.

А они смеялись, мелькали руками-ногами и ухитрялись на бронзовых изгибах сосны обгонять друг друга.

Мы стояли втроем, задрав головы, и смотрели.

– Правда не загремели бы вниз, – озабоченно сказал Арбуз.

Но я был уверен, что не случится ничего плохого. Здесь не случится.

– С такого загогулистого ствола трудно сорваться.

Настя была совсем рядом. И вдруг шепнула:

– А Николка, знаешь, что сказал мне вчера? «Эти сосны, – говорит, – только кажутся такими. А по правде, – говорит, – они прямые…»

Стало хорошо оттого, что она вот так тепло шепчет мне в ухо и что волосы ее перепутались с моими, когда она вплотную приблизила голову. Хотя, если по правде, прежней трепетной влюбленности в Настю у меня не было. Давно уже. Друзья-приятели, вот и все. Поэтому и подозрительность моя к Вячику была почти что придуманная… Но сейчас опять сделалось так, как в сентябре, когда мы только познакомились за одной партой…

Арбуз перебил мои размышления о всех этих чувствах. Оказывается, он расслышал Настин шепот.

– Нам физик в школе рассказывал про искривление пространства. И что предметы в искривленном пространстве могут нам казаться не такими, как на самом деле… А тут ведь, когда была секретная зона, всякие такие вещи как раз и открывали…

– А почему тогда мы сами не искривленные, как сосны? – спросила Пшеницына чуть капризно.

– Может, тоже искривленные, только не замечаем.

Было досадно, что Арбуз вмешался в мое лирическое настроение. А про хитрости здешнего пространства (и других пространств тоже) я и так догадывался. В фантастических книжках про это много чего понаписано.

– А вон те точно уж искривятся, если не слезут, а брякнуться вверх тормашками, – заявила Настя. И опять задрала голову: – Где вы там?!

«Мартышки» уже спускались. Быстро и ловко.

– Я нашел там дупло, – шепнул мне Ивка.

– Пустое?

– Не совсем… Алька, очень странное дело…

Он впервые назвал меня Алькой, а не Сашей. Наверно, потому что так меня звали остальные. И я обрадовался этому, но мельком. Больше я встревожился – из-за его странного шепота.

– Ивка, что случилось?

– Да ничего плохого. Наоборот…

– А что наоборот-то?

– Та женщина-врач, про которую я говорил… ну, которая должна помочь Арунасу…

– Что? Она в дупле сидит? – не выдержал я.

Ивка охотно засмеялся.

– Нет! Я забыл номер ее телефона, и мама записала на бумажке. Я ее сунул вот сюда… – Он хлопнул по нагрудному кармашку с носатым полумесяцем. – А она куда-то подевалась, вылетела…

– Это не беда. Мама позвонит – спросишь снова.

– Да, но все равно это как-то… царапало. Будто плохая примета, – признался честный Ивка. И тут же заулыбался опять: – А там, наверху, я сунул руку в дупло – и в нем какой-то билетик. Достаю – а это тот самый клочок с номером! Удивительно, да?

– Не очень, – серьезно сказал я. – Здесь особое место. Могут быть всякие чудеса. – Хотя, конечно, правильнее всего было подумать так: бумажка затерялась в кармане под складкой шва, а когда Ивка нагнулся, упала в дупло.

Ивка все еще улыбался, счастливый такой, и к щеке его прильнула тонкая сосновая чешуйка. Щеки были уже потемневшие от солнца, а эта розовая пленка – будто проплешинка незагоревшей кожи. А к носу приклеилась длинная ленточка – словно полоска тончайшей бумаги. Пока Ивка говорил, она трепетала при каждом слове.