— Привет, мама.
Шарлин Соренсен ничего не говорит в ответ. Она не реагирует. Ее глаза рефлекторно моргают, ее рука вздрагивает в моей, но это не признак жизни. Ее взгляд не фиксируется на мне, она не знает, что я здесь, и что она вообще здесь.
В течение двух лет моя мать находилась в полностью вегетативном состоянии. Затем Шарлин немного восстановилась и перешла в минимально сознательное состояние, после чего ее прогресс остановился. Она находилась в этом неподвижном состоянии с моих шестнадцати лет.
С первой же секунды, когда она посмотрела в мои холодные, бесчувственные глаза, она поняла, что я не такой, как все. Другой.
Её муж тоже это знал. Хотя она принимала на себя основную тяжесть побоев за мою аномалию. Чем больше моё поведение беспокоило отца, тем сильнее он бил ее. Обвиняя ее в том, что его сын был «гребаным психом». В ту ночь, когда он нанес ей черепно-мозговую травму, которая ввела ее в вегетативное состояние на следующие два года, он испустил свой последний вздох.
От рук своего сына-психопата.
Но в ту ночь удары прекратились.
Мне жаль, что я не могу испытывать более глубокое раскаяние за то, что слишком поздно защитил её. Правда в том, что для матери, у которой был только один ребенок, которого она могла любить, которая видела сквозь маску, которую я ношу для остального мира, не знать, что ее сын вырос убийцей, было почти милосердно.
По крайней мере, ей не придется страдать от этой боли.
Я наклоняюсь и целую её прохладную щеку. После регулировки термостата в ее комнате я сажусь на стул напротив ее кровати, где она рассеянно смотрит в потолок.
Все врачи и медсестры утверждают, что разговор с человеком в таком состоянии полезен. Это не вернет их к жизни, но они говорят, что их подсознание слышит наши слова, наш голос, устанавливает связь с нашими эмоциями, что это помогает им выживать.
Я никогда долго не разговаривал со своей матерью в таком состоянии. Во-первых, в моем голосе нет никаких интонаций, чтобы передать какие-то чувства. А во-вторых, увлечение, которым я заполняю свои дни, — это не то, чем следует делиться.
Сегодня, однако, я потянулся к сумке, лежащей у моих ног, и достал свой альбом. Я перелистываю страницы, пока не дохожу до недавнего рисунка Кири.
— Это женщина, с которой я… встречаюсь, — говорю я, затрудняясь определить наши с Кири отношения.
Перехожу к следующему рисунку — к тому, который набросал, преследуя ее возле бара, пока она выслеживала жертву.
— Она блестящий биолог дикой природы, — говорю я. — Умная, хитрая, очаровательная, — я хихикаю. — Очень общительная. Очень… требовательная. Полная противоположность мне, вообще-то. Она — свет для моей темноты, — я провожу подушечкой пальца по затененному изгибу ее щеки. — И не думаю, что смогу теперь заниматься своим делом без неё.
Закрывая блокнот, я смотрю на женщину, которая вырастила меня, которая сделала всё возможное, несмотря на монстра, которого ей дали вместо сына. Я снова беру её руку, пытаясь согреть ее пальцы, но у меня мало тепла, которым я могу поделиться.
Что я смог ей дать, так это мертвого мужа с полисом страхования жизни, чтобы обеспечить ей самый лучший уход. Я позаботился об этом, инсценировав последствия той ночи как вторжение в дом, где воры украли нечто большее, чем материальные вещи.
Что касается меня, то я стал подопечным государства. В соответствии с завещанием меня поместили в школу-интернат, а нерадивая бабушка по материнской линии поставила свою подпись, так как у неё было больше законных прав. В шестнадцать лет я экстерном окончил школу и получил эмансипацию. Большое наследство обеспечило мое обучение в колледже.
С тех пор я сам по себе.
— Я должен скоро уехать отсюда, — говорю я ей, успокаивающе сжимая руку. — Я пробыл здесь слишком долго. Слишком много всего произошло, так что, возможно, я не смогу навещать тебя какое-то время, но я буду заботиться о тебе. Всегда, — я нежно целую ее в лоб, когда встаю. — Сначала мне нужно принять последнее решение.
В моей жизни никогда не было места сомнениям. Я делаю выбор, основываясь на выживании, а не на желании. К тому времени, когда я переступаю порог своего дома, я решаю, по крайней мере, одну вещь.
Первым делом в понедельник утром, глядя на кремовый берберский ковер, я звоню местному подрядчику. Когда парень на линии говорит, что замена ковра невозможна из-за напряженного графика и нехватки материалов, на линии воцаряется гробовое молчание.
После того, как я ударил Джека Соренсена-старшего по голове бутылкой из-под виски, потратив его выпивку впустую и обратив его ярость на меня, я ждал его в сугробе, а затем окрасил снег в красный цвет его кровью — той же, которая течет в моих венах.
Если кто и виноват в генах, породивших монстра, так это человек, в честь которого меня назвали.
Вот кем я являюсь.
— Я заплачу втрое больше, чем вы берете обычно, — говорю я парню. — Я хочу, чтобы это было сделано сегодня. Ключ под ковриком у входной двери, — диктую ему адрес, а затем: — Сегодня, или я звоню вашему конкуренту из списка и предлагаю ему сумму в четыре раза больше.
Наступает длительная пауза.
— Какого цвета ковер вы хотите положить, сэр?
— Любого, кроме белого или кремового.
Я завершаю звонок и открываю на телефоне приложение безопасности, чтобы убедиться, что мои секреты останутся в тайне. Моя трофейная комната надежно спрятана, но мне всё равно не нравится мысль о том, что незнакомые люди будут бродить по моему дому, пока меня нет.
Для уверенности я тянусь в карман, чтобы дотронуться до прохладной стали Zippo, но снова натыкаюсь на пустой карман. Я качаю головой с жесткой усмешкой.
— Моя злая lille mejer. Это нужно исправить.
Я убивал ради матери. Убивал ради выживания, по принуждению, для удовлетворения жажды и даже, иногда, ради забавы.
Но решающее различие в том, что я не просто убил ради Кири, я бы отдал свою жизнь ради нее. Проклятье, я бы даже позволил ей забрать её самой.
Как только запасной ключ оказывается под ковриком, я закрываю дверь. Затем отправляюсь на задание, чтобы забрать свой трофей.
14. ХРЯЩ
Джек
— Джек, у тебя есть минутка?
Доктор Кэннон стоит в дверях моего кабинета. Морщины вокруг темных глаз придают ему озабоченное выражение. Я киваю и встаю, застегивая пиджак, в то время как он входит. Он закрывает за собой дверь, оставляя нас наедине.
— Что-то случилось? — спрашиваю я, подсказывая ему.
Он проводит рукой по нижней половине лица.
— Не хочу тебя тревожить. Особенно учитывая все то, что произошло в последнее время. Это было… по меньшей мере, напряженно. Расследование, Мейсон и… — он опускает голову, — доктор Томпсон. Господи, — он ругается себе под нос. — До сих пор не понимаю, что случилось с Брэдом.
Я должен выразить некоторую долю сочувствия. В конце концов, я несу ответственность за Брэда. И в основном за всё остальное. Ну, Кири виновна в смерти Мейсона. Когда два убийцы охотятся на одной территории, соперничая друг с другом, ситуация неизбежно должна была выйти из-под контроля.
Главная причина, по которой пора уехать.
— Но именно поэтому мне нужно поговорить с тобой, — говорит Хью, его голос снижается до серьезного тембра.
Волосы встают дыбом. Мне уже не нравится, к чему все идет. Скрестив руки, я говорю: — Конечно.
— Я ищу замену доктору Рос, — Хью бросает взгляд через дверь в сторону кабинета Кири.
Я в замешательстве морщу лоб.
— Я не понимаю. Ты сказал, что она отлично работает.
— Так и есть, — говорит он, затем выдыхает. — Она лучший биолог дикой природы, который когда-либо был в этом университете.
Я ухмыляюсь.
— Тогда я в замешательстве. В чем проблема?
На его обветренных чертах лица появляется озадаченное выражение.
— Джек, ты тот, кто требовал отстранения доктора Рос с тех пор, как она начала работать. Я предлагаю тебе то, чего ты хочешь.
