торжеством сияли ее глаза. Там, в его одежде, растрепанная с припухшим после дневного сна лицом, она не казалась чужеродной в привычном ему диком пейзаже. Алек отчаянно гнал эти мысли, но напряженное тело все еще ощущало дрожь от ее ладони, игриво скользнувшей вдоль застывшего от касания камнем пресса.
"Играешь со мной девочка? Уже не боишься?" — пронеслось в голове, когда она вновь смешно сощурив глаза ляпнула что-то легкое, так отличавшееся от ее вчерашних речей. Вся она будто была другой, словно побывав в его койке, а потом и руках после панической атаки резко переменилась. Лестер не хотел этих перемен. Не хотел, чтобы она увидела в нем что-то, что видеть не должна, чтобы желание узнать его лучше, больше, из простого любопытства не переросло во что-то более упрямо-глубокое. Не хотел, чтобы она привязывалась к нему и еще меньше хотел сам ухнуть в коротенькое это приключения, зная, что все будет, как раньше. Она вернется к людям и цивилизации, а он туда возвращаться не желает. Вот и весь расклад. Диспозиция ясна, передислокация стратегически невыгодна и опасна массивными потерями личного состава нервов.
Даже это ее “я ничего не трогала” звучало совсем не как вчера. Алек догадывался, от чего. И догадки эти ему не нравились. Он позволил ей увидеть больше, чем следовало за фасадом грубоватого лесника, не желающего иметь ничего общего с людьми. Он был слишком собой, когда она нуждалась сегодня в участии и заботе. Вспомнил, как часто оказывался единственной опорой для тех, кто на грани срыва. Вечно ответственный за сопляков и желторотиков. Карма что ли?
"Тридцать? Она сказала тридцать? " — цифра эта казалась заоблачной, не вязалась ни с внешностью, ни с поведением. Алек смотрел озадаченно, почти шокировано и никак не мог найти в ее поступках, словах и жестах даже отголосков зрелой женщины. Он видел ее девчонкой чуть за двадцать, слишком громкой, слишком эмоциональной, слишком активной. Все слишком. Гипербола эта прорывалась в каждом ее жесте, в каждой ужимке. Как могло ей быть тридцать?
Обещание непременно угостить его испанской кухней резануло слух.
"Так и думал, что к этому все идет. Прекращай, Лестер. Не хватало, чтобы она в самом деле решила остаться здесь, налаживать твой холостяцкий быт".
Конечно, мысль о том, что эта жаркая и притягательная девочка поселится в его койке, была приятной, но все остальное… Алек не был готов привести в дом женщину. Не теперь. Не факт, что вообще когда-либо еще в жизни. Ему хватило опыта, чтобы понять, почему нельзя доверять кому-то так сильно, чтобы подставить спину. Точно не женщине. Какой бы хорошенькой она не была. На самом деле даже, чем хорошее, тем хуже. Опаснее и более рискованно. А Пенни была очень хорошенькой, даже тот факт, что вчера он получил ее тело, не охладил жара и Алек постоянно ловил себя на мыслях о ее губах, руках. Слышал отголоски вчерашних хрипов в ее смехе. И от этого всего тело каменело, а в голове туманилось. Он хотел ее ничуть не меньше, как ребенок, впервые попробовавший шоколад и теперь не желающий есть что либо еще в этой такой горькой жизни. Сладкая, яркая и такая солнечная, она посмела освещать собой эту комнату, наполняя энергией и смехом. Заразительным, звонким и таким притягательным. Он отзывался в груди Лестера чем-то тягучим, расширяя ребра и будто заставляя растягивать губы в улыбке.
"Бросай это, Лестер. Очень опасные у вас игры".
Танцевать? — брови изогнулись сами собой. — Ну нет, — "с ума сошла? Какой танцевать? Нашла романтика". Он и не был давно. Да, по юности и молодости часто развлекались с однокурсниками. Девушки любили курсантов-летчиков. Танцы тогда были ни о чем, зажал девочку под музыку, и топчись на месте, санкционировано вполне трогая в разных местах. Кто откажется в разгар пубертата? Жена его, кстати, танцев не любила. Он как-то пару раз включал пластинки дома, утягивая ее в медленное покачивание под ритм.
"Да ну тебя, Лестер, хочешь позажиматься, давай уже горизонтально", — уворачиваясь, она корчила кислую мину, отбивая все желание. Зажиматься в том числе.
А Пенни так соблазнительно тянула руки. Пусть музыка была совсем не та, что он предпочитал. Какая-то дикая, жаркая и современная, с рваным ритмом и писком синтезатора, но зато бедра ее качались просто умопомрачительно призывно. И эти протянутые к нему руки, и глаза…
Глаза ее, глубокие, точно не тридцатилетней женщины, полные свежести и энергичности, присущей юности, они будто высасывали из него душу, поджигая своим блеском что-то внутри. Он не хотел танцевать, не хотел поддаваться ее смеху, не хотел вспоминать, каково это быть по-настоящему живым, а не просто проживать дни. Но такая она была живая и настоящая, что ни одна блядская выдержка не выстоит. И Алек сдался, улыбнувшись. Улыбка эта теплом коснулась радужки, подсвечивая ее, сминая этим светом привычную холодность строгого погляда.
Лестер облизнул губы, когда плавные покачивания бедер под его ладонями отозвались тяжестью в животе.
"Чертовка, дразнишься?" — потянувшись за губами, стоило Пенни приблизиться, он почти поймал ее, но верткая и гибкая эта гюрза ускользнула из рук, ловко вывернувшись под ладонью.
Голос ее менялся, когда Пенни переходила на испанский, будто становился более глубоким, грудным и чувственным, сразу же стягивая в каменный узел сухожилия. Откровенно говоря, он уже не хотел ни ужина, ни танцев. Только ее. Одну лишь ее. Чтобы вот так она извивалась под ним, и пусть бы шептала что-то непонятное на грудном этом своем наречии, и так же тянула к нему руки.
— Я же не робот, чтобы все уметь, — совершенно не смущаясь признать факт своего несовершенства усмехается Лестер, с сожалением глядя, как футболка укрывает плоский, будто просивший поцелуев ее животик.
Заводной мотивчик сменился чем-то спокойным и таким знакомым.
"Надо же. На этом радио крутят что-то дельное, удивительно", — подумал Алек, ловя девчонку за руку. Уложив ладонь на живот, чтобы вжать в себя спиной, Лестер чуть качнул бедрами в такт музыке. Не выпуская запястья заложил ее руку себе за шею, медленно вернувшись по ней, едва касаясь в легком поддразнивании.
— В моем время в моде были такие танцы, девочка, — пряча усмешку, в пахнувших ветром и лесной прелостью волосах, он потяжелевшим дыханием щекотал ее нежную кожу.
You're breathing in fumes
I taste when we kiss
Let's get away
Just for one day
Его шепот был низким, будто обещающим что-то тайное, известное лишь ему одному.
"Да, я даже слова знаю, представляешь. Хорошая песня, кстати", — подумал Алек в
