«Советская военная доктрина накануне войны 1941 года исходила из того, что современную войну можно выиграть решительными наступательными операциями сухопутных, военно-воздушных и военно-морских сил. В принципе это правильно, если бы стратегическая оборона не рассматривалась как сопутствующий и взаимодействующий фактор наступательных действий, и то на второстепенных фронтах.
Стратегическая оборона на всех фронтах, как вынужденный способ ведения войны, не рассматривалась.
Не предусматривался такой важный вид, как вынужденные отступательные действия далеко вглубь страны, вследствие чего территория в глубине страны не готовилась в инженерном отношении к войне. Были разоружены и частично законсервированы укрепленные районы на государственных границах 1939 года.
Все это подтверждает отсутствие глубокого понимания характера ожидаемой войны. В конечном счете такой дилетантский подход к обороне тяжело отразился на действиях войск всех фронтов».[106]
Именно такое содержание советской военной доктрины явилось причиной грубых промахов Верховного Главнокомандования накануне войны, о чем я уже говорил в первой части книги. К сожалению, некоторые из них повторились и после начала военных действий. Напомню, что в 1942 году стратегическое руководство признало главным направлением действий немецкой армии Московское, что повлекло за собой неоправданное размещение стратегических резервов в районах Моршанска, Ельца, Лисок, Поворина и Череповца, тогда как немецкое Верховное командование главный удар в летне-осенней кампании решило нанести на Юго-Западном направлении. В результате наши войска были снова поставлены в крайне тяжелые условия боевой обстановки.
Впрочем, о деятельности Ставки в целом мы уже вели речь в предыдущих главах. Сейчас я хочу особо подчеркнуть, что ее работа неотделима от имени И. В. Сталина, как Верховного Главнокомандующего. По поводу его назначения на этот пост А. М. Василевский писал:
«Хочу дополнительно сказать несколько слов о И. В. Сталине, как Верховном Главнокомандующем. Полагаю, что мое служебное положение в годы войны, моя постоянная связь со Сталиным… дает мне право сказать о нем.
Оправдано ли было, что Сталин возглавил Верховное Главнокомандование? Ведь он не был профессиональным военным деятелем. Безусловно оправдано, и когда Сталин, как Генеральный секретарь, Предсовнаркома, Председатель ГКО стал еще и Верховным Главнокомандующим, Наркомом обороны, открылись благоприятные возможности для победы».[107]
О личности Верховного Г. К. Жуков писал следующее:
«О внешности И. Сталина писали уже не раз. Невысокого роста и непримечательный с виду, он во время беседы производил сильное впечатление. Лишенный позерства, он подкупал собеседника простотой обращения. Свободная манера разговора, способность четко формулировать мысль, природный аналитический ум, большая эрудиция и редкая память заставляли во время беседы с ним даже очень искушенных и значительных людей внутренне собраться и быть начеку «.[108]
А. М. Василевский, наиболее часто встречавшийся со Сталиным (официально в Кремле 200 раз, не считая переговоров по телефону), вспоминал:
«И. В. Сталин обладал не только природным умом, но и удивительно большими познаниями. Его способность аналитически мыслить приходилось наблюдать во время заседаний Политбюро, ГКО и постоянной работы в Ставке. Его заключения являлись немногословными, но глубокими по содержанию и, как правило, ложились в основу постановлений, директив и приказов».[109]
Александр Михайлович высказывался о противоречивости его характера так:
«Работать с ним было интересно и вместе с тем неимоверно трудно, особенно в первый период войны. Он оставался в моей памяти суровым волевым военным руководителем, вместе с тем не лишенным личного обаяния».[110]
И далее А. М. Василевский добавлял:
«По моему глубокому убеждению, И. Сталин, особенно со второй половины Великой Отечественной войны, являлся самой сильной и колоритной фигурой стратегического командования. Он успешно осуществлял руководство фронтами, всеми усилиями страны».[111]
У Сталина была удивительная память. Он знал не только командующих войсками фронтов и армий, но и командиров корпусов, а также дивизий. Во время всей войны он хорошо помнил состав и дислокацию резервов. Поэтому Б. М. Шапошников, выезжая на доклад в Ставку, всегда имел на каждое число состав фронтов, округов и стратегических резервов, чтобы быть в курсе дела. В своей рабочей тетради он четко записывал указания Верховного, кому (фронты) какие силы и средства передать. Сроки исполнения обязательно брал на контроль.[112]
Об этом вспоминал и А. М. Василевский:
Когда во время личного доклада Сталин установил, «что я в результате напряженной работы чрезмерно переутомился», он тут же отправил [меня] в ночь в санаторий «Архангельское», чтобы за ночь хорошо поспать. «К нашему приезду был готов ужин, но не успел я сесть за стол, как Сталин позвал меня к телефону. Он попросил меня напомнить, где находится Иваново-Вознесенская ополченческая дивизия. «Я что-то забыл», — добавил он. Я не жаловался в те времена на свою память, но замешкался — дивизия передислоцировалась и я не смог сразу назвать точно место ее нахождения на данный момент. Сталин немного подождал, а потом говорит: «Ладно, не надо, я вспомнил».[113]
Такая феноменальная память позволяла ему обходиться без постоянных справок. Он хорошо знал и помнил обстановку на фронтах до дивизии включительно, а иногда и до полка, знал многих военнослужащих, их положительные стороны и недостатки.
А вот что писал Г. К. Жуков о знаниях И. В. Сталина:
«Читал много и был хорошо осведомленным человеком в самых разнообразных областях знаний. Поразительная работоспособность, умение быстро схватывать суть дела позволяли ему просматривать и усваивать за день такое количество самого различного материала, которое под силу только самому незаурядному человеку».[114]
Документы личного архива И. В. Сталина, а также мемуары многих его соратников показывают компетентность Верховного во многих областях, особенно военных. Он мог на равных обсуждать различные проблемы с наркомами оборонной промышленности Малышевым, Устиновым, Шахуриным, Ванниковым. Мог компетентно говорить о проблемах с командующими родами войск — маршалом бронетанковых войск Я. Н. Федоренко, Главным маршалом авиации А. А. Новиковым, начальником ГАУ генерал-полковником Н. Д. Яковлевым, а также Генеральными конструкторами авиации А. С. Яковлевым, А. И. Микояном, С. А. Лавочкиным, А. Н. Туполевым, конструкторами артиллерии В. Г. Грабиным, стрелкового оружия Б. Г. Шпитальным, В. А. Дегтяревым, Г. С. Шпагиным и другими.
«И. Сталин в годы войны выполнял пять (здесь явное недоразумение, мы знаем, что Верховный в это время занимал шесть высших постов в государстве — Ю. Г.) обязанностей и работал напряженно по 15–16 часов в сутки. Работа в Ставке была физически очень тяжелой, каждый трудился в меру своих сил и возможностей. Все равнялись на Сталина, а он, несмотря на свой возраст, был неутомим, активен и, когда кончилась война, он как-то сразу постарел, стал менее подвижен, еще более молчалив и задумчив».[115]
«Однако было бы неверным рассматривать Сталина лишь с одной точки зрения. Прямо скажу, что характер у него был на редкость нелегкий, вспыльчивый, непостоянный. Сталин трудно сходился с человеком, долго присматривался к нему… Если Сталин был чем-то недоволен, а в войну, особенно в ее начале, поводов для этого имелось много, то мог резко и несправедливо отругать.» Но в ходе войны он стал сдержаннее, спокойнее, даже когда на фронте случалось что-то неладное. «Встречаться с ним стало проще, чем ранее».
В 1944 году при обсуждении взаимодействия 4-го Украинского фронта и войск Отдельной Приморской армии, когда А. М. Василевский встретился с представителем Ставки К. Е. Ворошиловым, Климент Ефремович о Сталине сказал:
«Раньше Сталин был не таким, наверное, война научила его многому. Он, видимо, понял, что может ошибаться и его решения не всегда могут быть самыми лучшими…».[116]
Маршал Г. К. Жуков уже известен нам тем, что был первым человеком, осмелившимся резко возражать И. В. Сталину после страшного 1937 года. Произошло это еще до Ельнинской операции, когда Георгий Константинович потерял пост начальника Генштаба, что его, разумеется, сильно обидело. Вспоминал он об этом эпизоде с нескрываемой горечью:
