Читаем без скачивания Ночные смены - Николай Вагнер

Обработав несколько деталей впрок, Алексей перешел пролет наискосок и остановился у небольшого фрезерного станка, которым управлял Паша Уфимцев. Он никак не мог приспособиться, чтобы укрепить увесистую фрезу, а деталей с невыбранными пазами собралось здесь не меньше десятка.

— Держи! — крикнул Алексей, и когда Паша обеими руками подхватил фрезу снизу, закрепил ее во втулке шпинделя.

— Давай, Пашенька, режь и не задерживай!

Заодно Алексей заглянул и в дальний конец пролета, где слесари зачищали детали перед анодированием и покраской. Их было трое, все в клеенчатых фартуках и нарукавниках, с лицами, запорошенными наждачной пылью и блестками алюминия. Только глаза зыркали весело, когда они поворачивали колеса деталей, зачищая жужжащими шарошками заусенки.

— Ну, как? — спросил Алексей. — Сдаем?

— Сдаем со скрипом. Шкурки нема.

— А в кладовой?

— Попробуй сунься к этой Нюрке. Выдаю, говорит, по норме, а дальше — как знаете. А нам-то что знать, наше дело заусенки сшибать.

На пути в кладовую Алексею встретился парторг цеха Грачев.

— Привет партийному активисту! — весело сказал он. — Вижу, получается у тебя не хуже, чем у Чуднова. Прямо скажу, задаете тон всему участку! Слушай, Алексей, — Грачев крепко сжал его руки выше локтя, — вот ты сам как думаешь: не плохо встречаем почин Всесоюзного соревнования?

— Работаем, — неопределенно ответил Алексей.

— Да что сегодня с тобой? Чего не весел-то?

— Жалею, что к вашему совету не прислушался.

— Это насчет чего?

— Не подал тогда заявления в партию. Сейчас бы с Николаем и Женькой подъезжал к фронту.

— Да, в армию мы рекомендовали лучших коммунистов.

— Вот и я бы постарался быть лучшим.

— Не спорю. Ты еще станешь. А вот скажи, положа руку на сердце, тебе тут легко? Молчишь! Значит, не больно легко. А там, где трудно, коммунисты тоже нужны. Ясно? Так что насчет заявления вопрос остается открытым. Я — за.

С кладовщицей тетей Нюрой Алексей договорился быстро.

— Для вас найдется, — сказала она и просунула через окно несколько листов наждачной бумаги. — Как Настюха? Далеко теперь моя подруженька робит, не слышно ее колокольчика.

Поблагодарив тетю Нюру, Алексей занес шкурку к слесарям и быстро пошел к своему станку. Здесь уже не было ни одной готовой детали, все они перекочевали на Костин полуавтомат.

Алексей работал напряженно до самого конца смены, а когда в пролете промелькнул Альберт Борщов, вычистил станок, вымыл руки и снова направился к слесарям. На этой окончательной операции бригада сдавала свою продукцию. Вместе с мастером Кругловым считал и одновременно принимал детали Борщов. Ясность внес мастер:

— Знакомься, Пермяков, с новым контролером. Сменщиком у тебя будет Петунин. Он когда-то имел дело с расточным.

— Теперь мы ИТР, — сладко улыбнулся Борщов. — Зря, что ли, два курса техникума кончали?

«ИТР так ИТР, — подумал Алексей. — Ты всегда был чистюлей, это тебе сподручней».

На похвалу Круглова, отметившего ударную выработку бригады, Алексей не обратил внимания. Он уже шел в раздевалку, досадуя, что такого хорошего парня, как Женя Селезнев, заменил Альберт Борщов, когда вновь услышал голос Круглова:

— Эй, Пермяков! Зайди к Дробину, получи на бригаду легкий табачок.

Это была радостная новость. Жизнь и впрямь хуже не стала. Никогда еще не выдавали в цехе даже махорку, а тут — легкий табачок! У конторки толпились ребята, отработавшие смену. Алексея они встретили восторженно:

— Давай, бригадир, не мешкай! Получай, пока другим не роздали.

Табаку выдали по пачке на двоих, и станочники, получившие яркие упаковки с изображением дымящего кальяна, разрезали их пополам, набивали кисеты и портсигары. Оставшийся табак заворачивали в газету и упрятывали в карманы телогреек. Каждому казалось, что отныне он несказанно богат куревом, которого хватит невесть до какой поры. Многие тут же, возле конторки, мастачили самокрутки и спешили к воротам цеха, чтобы на вольном воздухе с наслаждением закурить.

Алексей поступил точно так же. Паша Уфимцев удружил ему несколько листков тонкой бумаги, и грузинский табак «Наргиле», казалось, заворожил его душу. Алексей постоял у проходной в нерешительности. Ему не хотелось обижать Настю и заставлять ее беспокоиться, но и пойти к ней он не мог. Не мог, потому что считал не вправе облегчать свою жизнь за счет кого-то. Все его отношения с Настей вдруг показались странными и непрочными.

Незаметно Алексей дошел до кольцевой трамвайной остановки. Среди множества людей, возвращавшихся со смены, он неожиданно увидел знакомые фигуры двух рослых мужчин. Через какое-то мгновение Алексей понял, что это Тихомиров и Саша Карелин. Ему совсем не хотелось сейчас с кем-либо говорить, и он сделал вид, что не замечает их. Но Саша оторвал руку от костыля и замахал ею.

— Алексей! — крикнул он. — Слушай сюда!

В сторону Алексея тотчас же повернулся и Тихомиров, добрая улыбка расплылась на его широком лице.

— Вот кого мы ищем все утро, даже у проходной проторчали чуть ли не час. Здравствуйте, Алексей Андреевич! Очень рад!

— Как говорят, на ловца и зверь! — подтвердил Саша, до боли стиснув руку Алексея. — Хочешь верь, хочешь не верь, но мы тебя второй день ищем. В цех по телефону звонили, да разве добьешься? Короче, профорг, — он кивнул в сторону Тихомирова, — и парторг нашего цеха убедительно просят тебя об одном одолжении…

— Вы, конечно, помните Галину? — перебил Тихомиров. — Так вот, у нее сложились ужасные условия с жильем. Клубишко, в котором их разместили, старенький, а в комнате Галины — настоящий потоп. Словом, Алексей Андреевич, не будете ли вы столь милосердны пустить Галину и ее мать к себе на квартиру? Временно…

— На месяц, — уточнил Карелин. — Ремонт уже начался. И опять же, как говорят, история вас не забудет.

В голове Алексея быстро пронеслось: жить у Насти он не может. Две комнаты, пусть небольшие, для одного — много, если, конечно, не приедет Владимир. А у Галины беда, ей негде жить. И помочь просят милые ему люди, которые немало перестрадали сами.

— Пожалуйста, — отвечает Алексей. — Пусть живут. Вот только брат у меня тяжело ранен. Не исключено, что приедет.

— Об этом и речи нет, если приедет, — заверяет Саша. — Да и клуб отремонтируют в срок. Будь спокоен!

В конце дня пришла Галина. Она улыбнулась приветливо и чуть виновато.

— уж вы не сердитесь, но что поделаешь! Это моя мама. — Седая женщина в черном платке, с резко очерченным выразительным лицом, слегка склонила голову и произнесла низким голосом:

— Валентина Михайловна. Нам много не надо, — сказала она, пройдя в комнату и рассматривая картины, которые в школьные годы писал Алексей. — Нам небольшой уголок. Небольшой краешек стола. Вот и все. Мы люди тихие, не скандальные и не будем вас стеснять.

— Мы тоже не скандальные, — добродушно ответил Алексей. — Располагайтесь как вам удобно. Наверное, вам будет лучше здесь. — Алексей прошел в комнату, где жила мама. — Она хоть и меньше, зато не проходная. Словом, смотрите!

— Ну, что вы! Вас, кажется, зовут Алеша? Что вы, Алешенька! Это же райский уголок, — ответила Валентина Михайловна. — Как все чистенько. Спасибо вам. Мы никогда не забудем вашу доброту!

Вскоре Валентина Михайловна и Галина ушли за вещами. Алексей решил отоспаться после смены. Несмотря на усталость, спал он неспокойно; приходили тяжелые дневные сны, в которых все путалось и смещалось, как, впрочем, и в самой жизни. Не соответствовало в этих снах реальному, повторяясь с чудовищной назойливостью, лишь одно: мама, живая мама ходила по дому, пекла картофельные шаньги или сидела в своем кресле, вышивала салфетки или звала куда-то, или задавала вопросы. Просыпаясь, Алексей еще долго верил в то, что мама где-то рядом, а не ушла навсегда из жизни.

В комнате стояли мрак и холод. Все больше приходя в себя, Алексей понял, что он уже не уснет. До смены оставалось не слишком много времени. Он вспомнил, что печь в доме давно не топилась, настрогал лучину, пристроил ее к лежавшим в печке дровам, чиркнул спичкой и поднес затрепыхавшийся от тяги огонек. Лучина сразу занялась, весело затрещала, яркое пламя принялось облизывать сухие, мелко наколотые поленья, и Алексей плотно прикрыл чугунную дверцу.

Ровное гудение огня напоминало далекие зимние вечера, когда они с Володей пекли на приступке печки нарезанную кружками картошку. Они круто посыпали ее солью и подталкивали к нестерпимому жару. Кружочки покрывались румяными корочками, рассыпчатая картошка была так вкусна… А мама делала паренки из свеклы или репы. Сладкие, как конфеты. В лучшие времена здесь томились в чугуне наваристые щи, обжаривалась в латке до янтарной корочки баранина или свинина, выложенная по краям картофелинами. Да мало ли самой разнообразной еды готовилось в этой небольшой голландке, не говоря о русской печке, которая теперь зябко дремала на кухне и не топилась всю войну из-за нехватки дров… Но что придумать на ужин сегодня, если в доме нет ничего, кроме куска хлеба и мороженой картошки? И Алексей ставит в печь чайник с водой. «Чай не пьешь, какая сила?» — вспоминает он ходовую поговорку.