Огромные богатства Сибири благодаря Транссибу стали доступны для освоения, что усилило экономическую и военную мощь государства[340]. Освоение Сибири было только частью большой азиатской программы, поддержанной государем. «Россия будет прирастать Азией» – эти ставшие крылатыми слова императора предначертали смещение всей русской геополитики на Восток. На очереди уже стояло освоение крестьянами земель центральной части Туркестана[341] и установление сферы русского влияния в Тибете.
Таким образом, расчеты Николая II на эффективность спокойного эволюционного развития империи с постепенным увеличением материального достатка населения находили постоянное подтверждение в текущих государственных успехах.
Однако при всей стабильности развитии страны император, несомненно, чувствовал приближение черных туч, уже нависших над Россией, – чувствовал и в то же время надеялся посредством нравственного воспитания и разумной социальной политики избежать революционной грозы. Удерживающей и спасительной силой, по глубокому убеждению Николая II, должна стать православная вера. Два человека постоянно напоминали ему об этом: венценосный родитель Александр III – через свое предсмертное завещание и праведный священник Иоанн Кронштадтский, пророчествующий с церковного амвона о Божьем суде над Россией за отступление от веры. «Помните, – взывал тогда праведный Иоанн к современникам, – что Отечество земное с его Церковью есть преддверие Отечества небесного, потому любите его горячо и будьте готовы душу свою за него положить… Восстань же, русский человек! Перестань безумствовать! Довольно! Довольно пить горькую, полную яда чашу – вам и России»[342].
Людям, пребывающим вне общения с Богом, свойственно иное нравственное устроение, чем людям религиозным[343]. В их душе почти нет места молитве, покаянию, чувству умиления от соприкосновения со святыней. Им намного труднее противостоять соблазнам окружающего мира, вести внутреннюю борьбу с собственными недостатками и страстями. Носители подобной душевной организацией всегда являлись горючим материалом народных взрывов, и именно из них состояли боевые организации русских революционеров. «Если Бога нет, то все дозволено», – говорил Ф.М. Достоевский устами одного из своих героев. Однако какие бы теории конфликтов ни создавала гуманитарная наука, уводя человека от поиска ответа о причинах социального зла, непреложной остается истина, сказанная Иисусом Христом: «Извнутрь, из сердца человеческого, исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства, кражи, лихоимство, злоба, коварство, непотребство, завистливое око, гордость, безумство, – всё это зло извнутрь исходит и оскверняет человека» (Мк., 7, 21–23). Поэтому и Божье наказание не следует понимать как кровавый приговор. Революция – не ангел смерти, направленный Богом для кары отступников, а злое дело рук человеческих, попущенное Богом в той мере и в том объеме, чтобы образумить, отрезвить, разбудить людей ужасом собственного беззакония. В противном случае человечество ожидали бы куда худшие – апокалипсические – дни.
Еще за два года до первой революции государь обратился к народу с манифестом, в котором предупреждал об опасности забвения Бога в своей жизни. «К глубокому прискорбию нашему, – говорилось в Манифесте от 26 февраля 1903 г., – смута, посеянная отчасти замыслами, враждебными государственному порядку, отчасти увлечением началами, чуждыми русской жизни, препятствует общей работе по улучшению народного благосостояния. Смута эта, волнуя умы, отвлекает их от производительного труда и нередко приводит к гибели молодые силы, дорогие нашему сердцу и необходимые их семьям и родине»[344]. Царь не был услышан, и тогда пришло испытание железом и кровью – грянула война с Японией. Русское общество не вняло и этому грозному предупреждению, и России выпало еще более тяжкое испытание – смута внутри страны. Как сказал Спаситель, «царство, разделившееся само в себе, не устоит». Теперь Россию могла ожидать не просто утрата части территории, а разрушение ее государственных основ.
Сама неожиданность революции, ее приход в страну под видом крестного хода свидетельствует не столько о материальных проблемах, сколько о вхождении русского общества – и это при колоссальном нравственном потенциале – в полосу духовного надлома. Россия к этому времени практически уже вышла из экономического кризиса, несмотря на войну с Японией, налоговое бремя населения возросло лишь на 5 %. Для сравнения: в Японии налоги выросли на 85 %, а внешний долг составил 410 млн долларов. Российская же экономика, опираясь только на собственные ресурсы, по оценке германского экономиста К. Гельффериха, могла выдержать еще полтора года войны[345].
Бедность и нищета не были главной причиной начавшихся волнений. Революционные настроения поразили сначала рабочих оборонных предприятий Санкт-Петербурга, где уровень заработной платы был значительно выше, чем на гражданских предприятиях и в провинции. Самый большой очаг напряженности возник на Путиловском заводе – уже с декабря 1904 г. его рабочие объявили забастовку. Путиловский завод относился к оборонным предприятиям, и потому массовые увольнения, по крайней мере в течение войны, рабочим не грозили. Забастовка не была и отчаянным ответом на чрезмерную эксплуатацию рабочего труда. Ее объявили после рождественских дней, во время святок, когда трудовой народ отдыхает, веселится и зачастую не в меру пьет. Так что и повода к беспросветной тоске у питерского пролетариата пока не было. Да и само рабочее законодательство в России соответствовало европейскому стандарту. Еще в 1896 г. государь, проявляя заботу о рабочих, издал закон об ограничении рабочего времени. Максимальный рабочий день для мужского пола устанавливался в 11,5 часа, а по субботам и в предпраздничные дни – в 10 часов, в то время как во Франции предел рабочего дня составлял 12 часов, в Италии 12-часовой рабочий день был введен только для женщин, для мужчин же никаких ограничений не существовало. То же самое было и в Англии, США, в Германии и Бельгии. Только в Австрии и Швейцарии рабочий день, установленный правительством, был ниже российского: в Австрии – 11 часов, а в Швейцарии – 10,5 часа[346]. К этому следует добавить самое большое количество в России праздничных выходных по сравнению с другими странами и сезонный характер работы многих наемных рабочих, уезжавших на трудовые каникулы в деревню.
«Забастовка на Путиловском заводе, – пишет историк и правозащитник Альфред Мирек, – началась в конце декабря 1904 года в самый разгар военных действий на Дальневосточном фронте. Это была масштабная акция, с каждым днем набиравшая все больше обороты: к 4 январю бастовало 15 тысяч рабочих, к 6 январю – 26 тысяч, к 7-му – 105 тысяч, к 8-му – 11 тысяч. Японская разведка с гордостью сообщала, что парализована работа многих оборонных предприятий. Такие масштабы стали возможны только потому, что стачечный комитет, благодаря иностранным финансовым вливаниям (этот факт сегодня ни для кого уже не секрет), имел огромный денежный фонд помощи бастующим, из которого не вышедшим на работу выплачивалось пособие, превышающее зарплату (то есть происходил выкуп людей с предприятия)… В любом цивилизованном государстве, – подчеркивает Мирек, – такие действия в военное время могли квалифицироваться только как измена родине»[347].
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
