не жалуйся. И смотри там, к Свете не приставай – то, что ты не женат, не значит, что можно гулять налево и право.
– Очень смешно, я и забыл, какая ты бываешь шутница.
Наваро уже крепче обхватил ее и поцеловал. Каким бы успешным им ни казалось преодоление труднейшего первого шага к воссоединению, каждый так и не раскрыл своего безумного страха перед неудачей всей этой затеи.
– Можешь сказать Атии, – заботливо начал Наваро, все держа Мойру в объятиях, – что Хью пусть и был тем еще фруктом, но она ему действительно нравилась, это я точно знаю.
– Да, конечно. – Мойра отлично все понимала. – Семье Клима пока ничего не скажем?
– Составь письмо, пожалуйста, прежде чем отправить, узнай у Октавии, тут она начальник.
– Раз уж ты летишь со Светой, – объятия расцепились, но они еще держались за руки, – было бы здорово между делом разузнать у нее больше подробностей. Ты и так знаешь, о чем. Не хочется и дальше жертв из-за умалчивания и сокрытия очередных тайн. Мы должны быть начеку.
– Посмотрим. Не хочу сейчас загадывать – но да, она явно что-то еще скрывает, с этим не поспоришь. Я больше всего боюсь, что это может аукнуться вам тут, пока меня нет. Так что, пожалуйста, будь внимательна, не рискуй лишний раз. Вектор огромный, там чего только может не быть, а неизвестность – главный наш враг.
17
Утолив голод, вцепляясь зубами в небольшие, но единственные куски мяса, и восполнив жидкость благодаря содержимому в найденных существах, первым делом захотелось спать – причем так легко и естественно, словно это лучший момент в непродолжительной жизни. Погрузившись в состав утробы, получилось согреться, все же та была довольно тепла, да и невероятно приятна, благодаря чему глаза сами стали закрываться, а тело – беспроблемно расслабляться. Голова была почти погружена, лишь нос и рот остались на поверхности как способ поддержки дыхания, причем все это было не через строгий контроль, за которым тенью таится страх, а вполне инстинктивно, даря странное чувство удовлетворения собственным существованием. Образы мелькали слишком разные, обрывчатые и почти несвязные, хотя можно ли вообще увидеть своего рода систему в хаосе, заставившем в итоге из-за непонимания так называемого сна почти в крике подняться из ванны, размахивая руками? Было тяжело дышать, голова болела, казалось, все это не более чем плохой сон. Но мысли о странной и тесной связи между сценами перед глазами и тем, в каких условиях происходит ныне существование, не отпускали еще долго. Выбравшись из ванны, которая была еще и спальней, он тянул руки, чтобы ощупать все вокруг, каждый метр пола и стен, словно ища ответ на пока еще не заданный вопрос, который с каждой минутой лишь чуть-чуть прорастает, да и то все очень смешанно. Одна стена была самой ровной, прямо напротив места рождения, туда как раз бил единственный, самый большой луч из-под пола, сквозь биологическую поверхность. Поначалу заметить увиденное было сложно, и уж тем более различать одно и другое, подчеркивая машинально ту или иную разницу в структуре, глубине, цвете, размере и прочих параметрах взор пока мог с трудом. Но все же это случилось, что вызвало интерес на очень продолжительное время. Там, шириной в метр и такой же высотой, были символы, абсолютно неизвестные пытающемуся понять их уму, состоящие из ровных и кривых линий небольших размеров. Содержание было неизвестно, как и суть существования здесь и сейчас, но кое-какие плоды эта находка все же принесла, причем на первый взгляд совершенно не связанные с тайными символами. Рассматривая их под разными углами, порой почти вплотную приглядываясь к тому или иному месту, и внимание привлекло некоторое отличие той стены, что справа, от всех остальных. Углубленная, с непонятным врезом посередине, будто бы этот кусок стены имеет иное назначение, нежели все остальные поверхности. И вот тут, опять же неожиданно, медленно и естественно проснулась мышечная память. Взглянув на ладонь и пальцы, пришлось найти то место, куда они тянулись, не отдавая отчет остальному телу. Там была панель для открытия створок двери, что почти с болью пробудилось не просто в понимании, а именно в памяти, как веревочка из колючей проволоки, по которой надо ползти, чтобы добраться до главной мысли… или идеи, чего-то важного и почти жизненно необходимого! Упав на колени, держась руками за раскаленную от мыслей голову, пришлось с болью в горле кричать в помощь трудному пути сквозь ужасные всплески в памяти. Это продлилось вроде бы недолго, но остаточный эффект вынуждал еще какое-то время сидеть и трястись, плакать и всхлипывать от действительно осознанного страха. Страха тут и умереть, когда жизнь только вернулась в руки. Голод опять намекнул о своем наличии, холод не отстал от своего собрата, а окончательно подстегнуло к главному выводу, определившему всю дальнейшую жизнь, одиночество, которого не должно быть, потому что есть те, кого хочется видеть рядом, с кем быть рядом, но тут их нет. Вывод напросился сам – уходить отсюда, чтобы вернуться к кому-то самому близкому и важному, отсутствие которого или даже которых приносит самую ужасную боль, перекрывающую и голод, и холод.
АКТ 2
18
Привет. Снова Алдо, пишу уже третье сообщение, хотя от тебя получил лишь одно. Я не жалуюсь, просто у нас с тобой сейчас разное восприятие времени, я все же большую часть сплю в криосне, а у тебя прошла пара недель, если не ошибаюсь. Думаю, уж что-то можно было написать, особенно когда я в прошлом письме просил прислать что-то от Тони и Тани. Представляешь, я даже перед этим письмом запросил у руководства сведения о вас: вдруг случилось что, а я и не знал. Но нет, к счастью, чему я безмерно рад, все целы и живы. Я не хочу наседать и требовать лишнего внимания, но тут я один и постоянно проверяю почту на предмет наличия весточки от вас, моей семьи. Если ты злишься, то лучше напиши большое гневное письмо, нежели игнорировать меня, пожалуйста, это важно для меня. Не то чтобы я тут с ума схожу – нет, все отлично, просто больше-то мне не с кем общаться. Ты и дети – единственная моя семья, и ты знаешь об этом. Конечно, тут нам предоставляют ботов для общения – этакая симуляция диалога с программой, но я даже приступать не хочу, все это фальшь. Даже представлять не хочу, как было бы трудно без криокамер, где один и тот же день, ужас. Ну а сама работа вдруг неожиданно стала превращаться в рутину, ответственную и важную, но уже без того волнения, как
