половинками рубашки.
Выдыхая, я закрываю глаза и пытаюсь сохранить хоть какой-то уровень самообладания.
— Я не боюсь, — отвечаю я, и это правда. — Я имею в виду, не тебя.
Рейнджер замирает, положив пальцы на нижние пуговицы рубашки, зависая чуть выше моего пупка. Я открываю глаза и встречаюсь с его проницательным взглядом, его запахом кожи и ванили, идеальной смесью плохого парня и сладкого. Я хочу большего.
— Культа? — спрашивает он, и мы оба вздрагиваем при упоминании об этом. — Мы докопаемся до сути, ради тебя и Дженики, я обещаю. — Рейнджер заканчивает расстёгивать мою рубашку, а затем стягивает её с моих плеч. Как только он видит ярко-голубой лифчик с крошечным розовым бантиком, который я надела под неё, его щёки вспыхивают. — Чёрт, это восхитительно, — шепчет он, упирая руки мне в бока и заставляя меня дрожать от подавляемого желания.
Это напряжение между нами, оно было с самого начала, с тех пор как я врезалась в него на полной скорости, убегая от… мистера Мерфи с ножом. Так странно. Как бы то ни было, это, наконец, подходит к пику, и я готова оказаться на другой стороне.
Рейнджер скользит руками вверх по моим бокам, обхватывая ладонями мои груди и заставляя меня содрогаться.
— Лифчик или сиськи? — шепчу я, и у него вырывается низкий, горловой смешок.
— И то, и другое, — говорит он, заводя руки мне за спину и расстёгивая застёжку лифчика. Когда чашечки опускаются вперёд, я протягиваю руку, чтобы прикрыть свои соски, яростно краснея. Рейнджер вздыхает, но не в плохом смысле, а с какой-то тоской. — Ты такая чертовски милая, — бормочет он, разворачивая мою юбку на бёдрах так, чтобы молния оказалась спереди. — Даже когда ты была мальчиком, в грязных очках, с растрёпанными волосами… — он расстёгивает молнию и позволяет юбке упасть к моим ногам, оставляя открытыми трусики в тон, пояс с подвязками и чулки до колен. — Господи Иисусе.
— Ну вот, ты снова употребляешь это слово, — выдыхаю я, но мне становится очень трудно дышать.
— Мне всегда нравились милые вещицы, — говорит Рейнджер, проводя руками по моим бокам, его пристальный взгляд почти невыносим. И всё же я тоже не могу оторваться. — Мягкие, ранимые существа.
— Я не мягкая и не ранимая, — фыркаю я, когда Рейнджер убирает волосы с моего лица. Его улыбка похотливая, созданная из равных частей гнева и похоти. Он расстроен тем, что мы только что обнаружили, но мне кажется, что, глядя на меня, он немного успокаивает свою ярость. Я проглатываю комок в горле.
— Иногда быть мягкой и уязвимой — это нормально. Вот почему мне нравится всё это дерьмо. Это напоминает мне, что мне не обязательно быть сверху над Марком Грэндэмом, выбивая из него всё дерьмо, чтобы быть счастливым. Жизнь — это равновесие, Чак. Твёрдый и мягкий. Иногда я чертовски жесток; мне нужно что-то, чтобы снять напряжение.
Он просовывает один палец под пояс моих трусиков, по одному с каждой стороны, а я стою неподвижно, заворожённая им, твёрдой линией его подбородка, полнотой его губ, его слегка раскосыми глазами, тёмно-синим цветом, который напоминает мне о бесконечной галактике.
— Ты надеваешь трусики поверх пояса с подвязками и чулков, — замечает он, и его улыбка становится на несколько уровней ниже милой и очаровательной и гораздо ближе к похотливой. — Только непослушная девочка знает, что нужно надевать трусики сверху, так чтобы их можно было снять, не снимая всего остального.
— Я где-то читала об этом в книге! — я взвываю, но слишком поздно: Рейнджер стягивает их с моих бёдер, опускаясь на колени, чтобы помочь мне стянуть их поверх ботинок. После того, как он разделся, он снова сунул ноги в ботинки, так что, по крайней мере, мы оба всё ещё в обуви.
Он встаёт и хватает фартук, набрасывает его мне на голову, а затем разворачивает, чтобы завязать сзади.
«Мы прошли полный круг, да?» — думаю я, вспоминая, как впервые наткнулась на его обнажённую выпечку, как мы чуть не занялись сексом в доме его матери, как я не смогла бы забыть этот момент до конца своей жизни, даже если бы попыталась.
— Давай приготовим пудинг с авокадо в тёмном шоколаде, — говорит он наконец, и, клянусь богом, я никогда не слышала, чтобы слово звучало так сексуально, как пудинг. Пудинг. Чёрт возьми. Мои руки переплетаются перед фартуком, когда Рейнджер возвращается к столу, достаёт пирог с лимонным безе из духовки, а затем берёт нож, чтобы разрезать авокадо пополам. — Может быть, ещё брауни. — Он кивает подбородком в сторону своих сброшенных штанов. — Проверь задний карман — кажется, у меня там есть немного травки. Я бы сейчас не отказался от «особых пирожных».
Я делаю, как он просил, наклоняюсь, чтобы порыться в джинсах, когда понимаю, что в комнате воцарилась полная тишина.
Оглянувшись через плечо, я вижу, что он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и понимаю, как я, должно быть, выгляжу.
Голая, в блестящих туфлях и чулках до бёдер, фартуке с оборками и… больше ничего. Вид, должно быть, э-э-э, впечатляющий.
Я едва успеваю встать и обернуться, прежде чем Рейнджер оказывается рядом, прижимает меня к первому островку, его лоб прижимается к моему, его дыхание хриплое и прерывистое.
— Чёрт возьми, Чак, — бормочет он, потираясь своим лицом о моё. Содрогнувшись, я закрываю глаза и хватаюсь за перед его фартука. Очевидно, я не единственная, кто дрожит, и я не могу насытиться этим, им.
— О, Рейнджер, — шепчу я в ответ, скользя ладонями вниз по напряжённым мышцам его рук. Он отвечает дрожью, просовывая руки мне под бёдра и приподнимая меня, чтобы усадить на стойку. Из-за его роста и высоты столешницы он теперь удобно устроился между моими бёдрами. Я чувствую твёрдость под его фартуком, точно так же как в тот день на кухне у его матери. — Близнецы и Черч, — начинаю я, с трудом сглатывая, когда Рейнджер прижимается к этому пылкому месту у меня между ног, — они боялись, что ты узнаешь мой секрет; они боялись, что ты превратишь меня в свою сестру.
Смех, вырывающийся из его горла, лучше всего описать как похабный, такой мрачный звук, от которого мои соски напрягаются до твердости.
— Тебе кажется, что я считаю тебя сестрой? Потому что, если это так, то либо я по-королевски облажался, либо ты в своё время видела какое-то извращённое дерьмо.
Я фыркаю от смеха, но звук обрывается, когда Рейнджер прижимается своими губами к моим.
«Святая матерь единорогов», — думаю я, обвивая руками его шею.
Рот Рейнджера — пылкая, дикая
