– Гораздо лучше?
Это произнес мужской голос от двери. Элизабет повернулась, чтобы встретить теплый взгляд Роберта. Он стоял в дверях, почти заполнив собой дверной проем. Аннабель присела в книксене и негромко произнесла:
– Милорд.
Элизабет не могла не улыбнуться ему в ответ, ее лицо залил румянец. В воздухе явственно ощущался запах трав, порошки из которых она высыпала в окутанную паром воду. Муж остановил на ней проницательный взгляд.
Элизабет кашлянула, раздумывая над тем, какую часть их разговора с Аннабель он мог слышать.
– Я говорила Аннабель, что вы стали лучше играть. Вы снова застали меня врасплох, как тогда в саду, – ответила Элизабет.
Однако Аннабель выглядела виноватой, и, чтобы избежать дальнейших вопросов, Элизабет загородила собой служанку, а потом незаметно сделала ей знак удалиться.
– Извините меня, милорд… миледи, – произнесла Аннабель, сжимая в руках оставленную мальчиками пустую корзину и, как и положено прислуге, смиренно глядя в пол. – Я должна отнести это на кухню, чтобы повар не ругал Генри за забывчивость.
И Аннабель покинула комнату, а Элизабет размышляла, как будет реагировать Роберт на приготовленную ему бочку с водой. Роберт был сам не свой после суда над Лукасом, часто замыкался в себе, что-то беспокоило его, но он лишь отмалчивался.
Элизабет это не удивляло. Роберт с первых дней мало говорил о том, что чувствует, кроме той ночи в саду, когда начал декламировать балладу, пытаясь очаровать Элизабет. Его поведение тогда сильно ее удивило, но это было еще не все.
Когда он становился спокойным и сдержанным, она не беспокоилась – настроение у людей меняется. Но в последние пять недель Элизабет стала замечать, что он печален. Это казалось странным.
– Элизабет? – Его голос прервал ее мысли.
– Да, милорд?
– Эдвин передал мне, что ты хочешь поговорить со мной, – негромко произнес, он, проникновенно глядя на Элизабет. – О чем?
Она с надеждой улыбнулась:
– О твоей награде, конечно.
Он с трудом удержался, чтобы не нахмуриться. Ему сейчас не следует показывать свое плохое настроение. Оттого, что он совершит омовение в бочке, ему хуже не станет, поскольку Элизабет совершает омовение почти ежедневно, если не в бочке, то в реке к югу от замка.
– Что с вами, милорд? – спросила Элизабет, несколько удивленная его продолжительным молчанием. – Эти приготовления вам не нравятся?
– Да, то есть нет.
Он кашлянул и бросил взгляд на клубящийся пар. Потом перевел взгляд на нее. На этот раз в его глазах была видна решимость.
– Спасибо за предусмотрительность, Элизабет. Я действительно хотел совершить омовение перед вечерним пиром. – Он решительно шагнул вперед, взял полотенце и горшочек с жидким мылом, после чего направился к бочке. – А теперь, поскольку у тебя много дел перед прибытием гостей, пожалуйста, распоряжайся своим временем, как хочешь. Можешь идти…
– Я не пойду, – негромко произнесла Элизабет с ноткой раздражения в голосе.
– Почему?
– Поскольку я намереваюсь помочь вам в омовении, милорд, – твердо произнесла Элизабет, забирая у него полотенца и мыло.
Сердце у Александра упало. А другая часть тела откровенно увеличилась и поднялась, поскольку в голосе Элизабет явно слышалось обещание. Боже милосердный. Он сделал шаг назад, пытаясь сохранить дистанцию при одной лишь мысли, что руки Элизабет будут двигаться по его обнаженному телу. В последнее время его угнетало то, что происходило на брачном ложе, несмотря на огромное наслаждение, которое он испытывал. Тяжелое чувство оставалось, даже когда их встречи были коротки и когда он пытался себя убедить, что этот акт – необходимая обязанность и ничего более. Но то, что она собиралась заботиться о нем во время омовения, было уже слишком.
Привязанность к Элизабет пугала Александра. Христос, это чувство становилось сильнее с каждым днем. И чувство вины… Оно появлялось всякий раз, когда он смотрел в ее красивые доверчивые глаза, и мучило гораздо сильнее, чем инквизиторы, пытая его в дьявольских темницах.
Стоило только представить себе, как ее грациозные руки, теплые и влажные, скользят по его обнаженному телу… Помоги ему Боже.
Александр попытался рассмеяться как можно естественнее и двинулся дальше от нее по направлению к платяному шкафу. Снимая испачканную накидку, он произнес:
– Я признателен за ваше приглашение, леди, но не хочу вас затруднять, поскольку вполне могу помыться сам.
– Да, конечно. Но я обязана вам за победу надо мной в мерелс. Я должна принять участие в омовении хозяина Данливи по его возвращении домой. – Она поджала губы и отвернулась. – Я обязана это предложить как хозяйка замка. Как вы помните, я не совершила этого в… пылу моего приветствия в этой комнате в первую ночь.
– Да, я понял, что ты имеешь в виду свое нападение.
Видно было, что Элизабет не хочется вспоминать подробности. Но что-то озорное блеснуло в ее красивых глазах, а кончики губ слегка приподнялись, когда она произнесла:
– Таким образом, помогая тебе, я смогу выполнить оба моих обязательства. – она подняла брови, – а возможно, и все три.
– Три? – Он не смог удержаться от того, чтобы повторить за ней, хотя уже произнеся это, понял, что совершил ошибку.
– Да. – Она стала загибать пальцы: – Первое – я даю тебе твою награду, второе – оказываю тебе почести омовением, которые ты заслужил по праву как владелец Данливи…
Ее голос сошел на нет до того, как она назвала третье обязательство, но – именем всех святых – блеск в ее глазах стал неотразимым, и Александра охватило непреодолимое желание. Наконец Элизабет снова заговорила:
– А после омовения мы решим, должна ли я выполнить мое третье обязательство.
Она подарила ему ослепительную улыбку.
Ощущения, наполнившие Александра после этих слов, заставили его взлететь в небеса и тотчас же рухнуть в темные глубины. Все же ему удалось изобразить ответную улыбку. Если Элизабет захочет провести грядущую ночь с ним, он не сможет отказаться. Несмотря на то что в последнее время он основательно поднаторел в искусстве притворства, он все еще не научился обманывать себя в том, сколь сильно хочет ее.
Желание – сладостное, вызывающее боль, окрыляющее – не покидало его. Он ничего так не хотел, как заняться горячей, страстной любовной игрой с ее восхитительным телом. Но ему претила сама мысль о том, что он может делать это, только выдавая себя за другого.
Именно поэтому после случая с Люком он старался держаться от Элизабет по возможности на расстоянии. И он удвоил усилия, чтобы иметь возможность покинуть Данливи раньше, чем желание быть постоянно рядом с этой женщиной, чьим обществом он наслаждался и к которой начал относиться с восхищением, возьмет верх над доводами разума.
