Уорсли Т. «Barbarians and Philistines», 1940 г. Не пропускайте ни одного человека с задатками лидера – учите его думать имперскими категориями.
Саймондз Р. «Оксфорд и Империя»
«Чувствительный» – вежливая форма понятия «болезненный».
Чарлз Кингсли
Даже в то время, когда Англия проповедовала защиту демократии от нацизма, «английское [элитное] образование… как по форме, так… и по содержанию строилось… на принципе фюрерства. <…> Паблик-скул по своей сути являются абсолютно недемократическими заведениями», – утверждал автор «Barbarians and Philistines» в 1940 г.[579] Под варварами Мэтью Арнольд подразумевал английских эсквайров, а под «филистерами» – буржуазию. Степень заботы его отца, Томаса Арнольда, директора паблик-скул Регби, о «душах богатых» (в Регби) «можно сравнить лишь с тем, какой страх он испытывал перед недовольством бедняков. Изо дня в день он жил страхом революции».
«Исполненные яростной решимости отвергать “революцию” и “атеизм”, во всякое время готовые защищать существующий общественный порядок от всякой критики» – так (незадолго до рождения Гитлера) охарактеризовал своих питомцев Томас Арнольд[580], отметив также, что его ученики почти не «отягощены грузом культуры и не имеют идей»[581]. Арнольд опасался, «что поощрение интеллекта может погубить «гораздо более важную вещь: характер». Другими словами, Арнольд предпочитал, чтобы культура была востребована лишь теми, «чьей функцией являлось обслуживание страны при помощи мозгов…» А для аристократии, у которой было более важное предназначение – управление, нравственные принципы, по мнению Арнольда, значили больше, чем всякие премудрости…»[582].
Типичного английского эсквайра «не учили думать самостоятельно, и сам он не позволял себе этого. Лучшие представители данного класса очень редко являлись интеллектуалами, и, хотя среди них и могли оказаться люди, испытывавшие привязанность к книгам – наподобие привязанности к бутылке, – они прекрасно понимали, что им лучше не выставлять свое увлечение напоказ», – утверждалось в книге «Эсквайр и его родичи».
«То, что вы называете невежеством, – это ваша сила… Книги пагубны. Это проклятие человечества…» (Дизраэли, «Лотарь»). «Какое счастье для правителей, когда люди не думают! Думать следует только при отдаче… приказа, в противном случае человеческое общество не могло бы существовать» (Адольф Гитлер, «Монологи»). Хили Хатчинсон Олмонд, директор школы Лоретто под Эдинбургом начиная с 1862 г., прямо-таки ополчился против изучения литературных произведений, требуя уделять внимание не литературе, а дисциплине и силе. Олмонд уверял, что «для полка доценты еще вреднее, чем для [элитарных] школ», что хранителей империи формирует не книжное знание, не педантизм и дотошность, а охота на оленей и футбол. Значение имела лишь «физическая активность нашей имперской расы». Ведь «не ученый педант… но человек со стальными нервами и животным духом может предотвратить бедствия, которыми грозят будущие мятежи [туземцев, как, например, мятеж в Индии 1857 г.]». Ведь «первое условие преуспеяния нации заключается в том, что это должна быть нация здоровых животных», – повторял (слова Герберта Спенсера) в своих поучениях директор Олмонд[583]. И вообще «он очень много говорил о насилии, силе, борьбе… и жесткости, его проповеди изобиловали выражениями из лексикона… неоспартанского воина, не терзаемого сомнениями» – лексикона, созданного, чтобы разить с силой и мощью, сохраняя суровые колонии от бабьей изнеженности и пороков. Олмонд и ему подобные считали себя воинствующими священнослужителями и вместе с тем своего рода «тренерами». С кафедры Олмонд проповедовал самое настоящее мускулистое христианство, например, в проповеди «Долг силы» (которая напоминала императив Киплинга: «Будь готов! будь готов! и еще раз будь готов!»): «Быть сильным – не смейте нарушать эту божью заповедь», потому что «Бог хранит могущество тех, кто уверенно идет вперед к окраинам империи… чтобы управлять судьбами мира» – во имя «Бога и страны [Англии]»[584] (видимо, с криками «ура» и «аминь»).
Столь имперская форма благочестия побуждала «испытывать к жителям континента такое же презрение, как к кафрам». Такое мировоззрение, разумеется, являлось крайним выражением этноцентризма[585], который подпитывался осознанием собственного классового превосходства и отождествлением себя с «расой господ». Олмонд полагал, что расширение избирательного права «не принесет нации истинного благосостояния». Говоря о воспитании правящего класса, Олмонд настаивал на необходимости «обособлять этот класс и ставить его выше других… причем интеллектуальная сторона не имеет большого значения»[586]. Если верить тому, что говорится в книге «Школьные годы Тома Брауна», ученики паблик-скул Регби не отличались ни мудростью, ни остроумием, ни красотой, однако благодаря своим бойцовским качествам они «веками держали в покорности мир – будь то леса Америки или плато Австралии. Ныне же они составляют костяк мировой империи, в которой никогда не заходит солнце»[587]. Само собой разумеется, что цель достижения мирового господства ставила перед британскими элитными учебными заведениями задачу культивировать мускулы, а вовсе не чувства или дух[588]. Притом англичане считали, что тип человека, сформированный таким воспитанием, «бесконечно выше философствующих немецких увальней или тонконогих французских интеллектуалов, разглагольствующих о политике и искусстве»[589].
Потому британский истеблишмент считал Байрона и Шелли «изнеженными натурами – не только за их способность к состраданию и чувствительность, но уже за их физическое отвращение к мясу и алкоголю»[590]. Ведь английское представление о мужественности было поистине неоспартанским: стоицизм, смелость, выносливость. Эти добродетели являлись неотъемлемой частью воспитания в английских паблик-скул наряду с дисциплиной, буквально воплощенной в «стиснутых зубах»[591]. Настоящий «мужчина, стиснув зубы, неуклонно движется вперед; гибнут лишь жалкие слабаки»[592]. Эсэсовцы Генриха Гиммлера должны были во всем придерживаться аналогичного правила: «необходимо… чтобы они не размякали, а действовали, стиснув зубы».
Англичане – и вслед за ними немцы (к своему несчастью) – ошибочно принимали привитую им черствость за «силу», а чувствительность – за слабость. Слабость считалась признаком низшей расы не только во времена викторианского империализма[593]. Даже в последние дни своей жизни Адольф Гитлер не изменил этим убеждениям: он пришел к выводу, что «будущее принадлежит более сильному восточному народу» – а до этого он стремился сделать немцев «жесткими, как кожа, и твердыми, как крупповская сталь». Девиз национально-политических воспитательных заведений нацизма гласил: «Будь тверд». «Чем жестче и суровее воспитание, тем лучше конечный продукт. И у меня нет сомнений, что такой результат уже достигается», – заметил один наставник паблик-скул после знакомства с системой воспитания гитлеровской элиты в 1937 году, с искренним удовлетворением отметив параллели между национал-социалистской и английской системами[594].
Такие параллели прослеживаются и в воспоминаниях воспитанника одной из «наполас», пишущего
