Читаем без скачивания Дама из долины - Кетиль Бьёрнстад

— Но ведь часто в ваших фигурациях мелодии почти не слышно?

— В этом-то и весь секрет! Фортепиано не выносит простых мелодий в большом формате. Разумеется, я мог бы продолжать писать маленькие прелюдии, но долго это продолжаться не могло. Это все равно что всю жизнь собирать полевые цветы. Человек хочет создавать что-то более сложное. Вы согласны?

— Да. Но что случилось потом? То, о чем вы уже начали мне рассказывать?

— Распутье! — Рахманинов достает из кармана портсигар и протягивает мне. Я беру сигариллу и думаю, что не многим доводилось курить сигариллы с самим Рахманиновым. Он продолжает:

— Я выбрал свой путь. Но они сочли, что это ошибка. И любым способом пытались лишить меня уверенности в себе. После неудачной попытки покончить с собой я попал на консультацию к психиатру Николаю Далю. Он научил меня главному: чтобы создать что-то значительное, человек должен хотя бы немного нравиться самому себе.

— Вас это привело сегодня сюда?

— Да, мой друг. Вы себе не нравитесь. Вам не нравятся ваши поступки. Кроме того, вы знаете, что сейчас играете хуже, чем полгода назад, а это опасное чувство.

— Неужели вас беспокоят мои личные дела?

— Конечно, беспокоят! Или вы забыли, что весной вам предстоит играть мой концерт для фортепиано с Филармоническим оркестром Осло? Не понимаете, что, сыграв плохо, вы можете навредить мне? Мой лак не выдержит новых царапин.

— Значит, вы считаете, что я еще раз должен продумать свой выбор?

— Вовсе нет. Но вы должны учесть все последствия. Чего вам хочется, играть в барах или продолжать уже начатую карьеру? Есть много весьма уважительных причин, чтобы играть в барах. Я и сам порой подолгу чувствовал себя таким пианистом. Многие пианисты, играющие в барах, часто играют лучше, чем мы.

— А почему в вашей музыке встречается столько почти непреодолимых трудностей?

— Это легче понять, чем вы думаете. Вы слышали, как я сам играю? Слышали, как легко и игриво льется музыка?

— Да, я слышал старые записи, — признаюсь я. — Вы играете быстро и не в полную силу, словно несерьезно относитесь к своему произведению. Сегодня ваши произведения нельзя так играть.

— Нельзя? — Рахманинов язвительно улыбается. — Разумеется, можно. Поскольку я именно так задумал и написал их.

— Вы ошибаетесь! Простите, что я так говорю. Но нам надо забыть о вашей исходной позиции. Вы должны понять, что ваши произведения нужно играть с большим чувством, с большим пафосом.

— В них нет места для больших чувств и уж тем более для большего пафоса. Именно за это меня и критиковали!

— Я понимаю, вам это кажется несправедливым, — искренне говорю я. — Но вместе с тем вам должно быть и приятно. Приятно, что ваши произведения продолжают исполнять и что в то же время современные музыканты плюют на ваших критиков, подчеркивая в вашей музыке именно то, что в свое время критика так ненавидела.

— Меня критиковали за то, что мне не хватает новаторства, — горько говорит Рахманинов.

— Каждый критик хочет найти дно там, где его можно измерить, — говорю я. — И это понятно. Кому не хочется оставить свой след?

— Получается, что я оставляю след музыкой, которая принадлежит не мне.

— Это можно пережить.

— Мои произведения нужно исполнять так, как будто это сон, — серьезно говорит Рахманинов.

— Это и есть сон, — говорю я и просыпаюсь.

Обратно в Скугфосс

Не каждый выбор хорош, думаю я, проснувшись. И я готов от него отказаться. Сигрюн и Эйрик уже завтракают на кухне. Я тихонько прохожу в ванную и почти полчаса стою под душем, израсходовав всю теплую воду. Мне всегда бывает стыдно после того, как я во сне разговаривал со знаменитостями.

Сигрюн и Эйрик сидят, прижавшись друг к другу. Похоже, только что между ними состоялся интимный разговор. В эту ночь они почти не спали. Сигрюн выглядит усталой, но ведь и пила она вчера не воду.

— Пришел, мальчик мой, — говорит она материнским тоном, который так меня раздражает и который особенно заметен в присутствии Эйрика. — Хорошо спал? Вчера у тебя был трудный день.

— Вам пришлось хуже, чем мне, — искренне говорю я. — А куда делся Гуннар Хёег?

— В пять утра он ушел домой, — смеется Эйрик. — Хотел сначала решить все проблемы, связанные с норвежским рыболовством и границами.

— А где он живет?

— В директорской квартире.

— Почему он не устроил эту вечеринку у себя?

— Потому что влюблен в эту небольшую квартирку. Говорит, что она напоминает ему о студенческих временах. К тому же здесь есть собрание долгоиграющих пластинок Сигрюн.

Она кивает, не мешая Эйрику говорить.

Почему он говорит за нее? — думаю я. Но, видно, ее это не задевает. Я исподтишка наблюдаю за Сигрюн. В ней появилось что-то отсутствующее. Она не такая, как вчера. Уже не главная фигура в комнате. Она как будто отступила на два шага и хочет стать незаметной. И держит Эйрика за руку, словно они влюбленная пара. Она служит ему украшением. Эйрик сияет, как солнце. Спортсмен, он так натренирован, что бессонная ночь на нем почти не отразилась. Крепкий и быстрый. Соображает он тоже быстро.

— Итак, ты возвращаешься в школу, — с удовлетворением говорит он.

— Возвращаюсь к будням.

— У нас на Севере не бывает будней, — быстро замечает Сигрюн.

Через несколько часов мы уже катим в «Ладе». Пасвик занесен снегом. Местность больше похожа на сон, чем тот сон, что приснился мне ночью. За рулем Эйрик. Он ведет машину быстрее, чем Сигрюн. У Мелкефосса машину заносит. Бросает из стороны в сторону. Сигрюн вскрикивает.

— Не бойся, — успокаивает ее Эйрик и выравнивает машину.

Однако продолжает ехать так же быстро.

Я не могу удержаться, чтобы не расспросить их о Гуннаре Хёеге. Он для меня загадка. Мне отвечает Эйрик. Он рассказывает, что директор стал другом дома еще до того, как Сигрюн его вылечила. Говорит о его благодарности после того, как ему помогла химиотерапия. О приглашениях на обеды и всевозможные торжества. Эйрика, естественно, он тоже всегда приглашает.

— Можно сказать, что Гуннар перенес свою любовь на меня, — с гордостью говорит Эйрик. — Раньше он почти ничего не знал о дикой природе. А через несколько недель общения со мной стал уже заядлым охотником.

— Эйрик и Гуннар — это почти охотничий клуб, — говорит Сигрюн с двусмысленной улыбкой. — Как большинство мужчин, они очень похожи на детей. Вечно хвастаются, кто подстрелил больше куропаток и всякое такое. Кто у вас сейчас главный, Эйрик?

— Гуннар. — Эйрик смеется. — Он убил на семь куропаток больше, чем я. Но зато он и тренируется на полигоне.

— Он остался жить на Севере даже после того, как овдовел?

— Да, — говорит Эйрик. — Тому, кто приехал в Финнмарк впервые, приходится трудно, но покинуть его бывает еще труднее. Кроме того, Гуннар — директор. Влиятельный человек. Следит за производством.

— А любовь? — спрашиваю я.

— Со временем он найдет себе женщину, — отвечает Эйрик. — Он пользуется невероятным успехом у женщин. Такие мужчины недолго остаются одинокими.

Когда Эйрик подъезжает к зданию интерната, у меня возникает чувство, будто я после бурной жизни на побережье Финнмарка попал в монастырь. Перед входом курят Таня Иверсен и еще несколько девушек. Господи, думаю я, ведь она моя ученица! Как я мог быть настолько глуп, что пообещал с ней заниматься? Я как будто нарочно выбираю то, что отвлечет меня от моей цели.

Я прощаюсь с Сигрюн и Эйриком. Она сидит рядом с ним на переднем сиденье и выглядит так же неуместно, как обычная жена.

— Отдохни, Аксель, — устало говорит она. Я уже заметил, что она предпочитает не разговаривать со мной в присутствии Эйрика. Интересно, а с Гуннаром Хёегом она при нем тоже не разговаривает?

— Когда мы с тобой будем играть? — спрашиваю я.

— Не заставляй меня нервничать. Всю следующую неделю я буду занята.

— И будешь жить в Киркенесе?

— Да. — Она не смотрит на Эйрика.

— Я помню, — говорит он.

— А через неделю?

— Через неделю будет легче. Я приеду сюда. Вот тогда и будем играть.

— Вы уже договорились о том, что будете играть? — Эйрик доволен.

— Да. Брамса. Если я осмелюсь.

— Конечно, осмелишься, дорогая. — Эйрик целует Сигрюн в щеку. — На той неделе мы с несколькими учениками пойдем в поход и будем ночевать в чуме. Землянка будет в вашем распоряжении.

Он помогает мне достать тяжелый чемодан. Эйрик на тридцать сантиметров ниже меня, но достаточно силен, чтобы на одном пальце покрутить чемодан у меня над головой. Он все поставил на карту. Мне не хочется об этом думать.