Читаем без скачивания Игра по правилам - Дик Фрэнсис

— Ваш муж не читает лекции в университете?

— О нет. Он лишь номинальный глава. У него много председательских должностей в Йорке. Он здесь общественный деятель.

«Для которого скандалы крайне нежелательны, — подумал я, — впрочем, как и для нее, ну и для Гревила тоже. Они с ним должны были проявлять чрезвычайную предусмотрительность».

— Сколько лет вы знали Гревила? — мягко спросил я.

— Четыре года.

Она немного помолчала.

— Четыре удивительных года. Так мало. Жокеи вскочили на лошадей и выехали на ипподром. Николас Лоудер со своим компаньоном, увлеченно беседуя, направился к трибунам.

— Можно я посмотрю с вами этот забег? — спросила Кларисса. — Вы не возражаете?

— Я не собирался подниматься на трибуны. — Как бы извиняясь, я посмотрел на свои костыли. — Так мне проще.

— Я не против.

Мы так и остались стоять на траве перед трибуной, и она сказала:

— Всякий раз, когда мы встречались, он неизменно покупал мне двенадцать красных роз. Это просто... как...

Она замолчала, с трудом справляясь с собой.

Я лишь понимающе кивнул, вспомнив об урне с прахом и кусте красных роз и решив рассказать ей об этом как-нибудь в другой раз. В конце концов, я сделал это для него, а не для нее.

Двухгодовалый жеребец Николаев Лоудера выиграл забег со значительным преимуществом. Передо мной промелькнуло лицо его хозяина, явно довольное, но неулыбающееся. «Да, мрачноватый тип», — отметил я.

Кларисса пошла к своему мужу, чтобы посмотреть с ним забег на приз университета, а я, пока произносились приветственные речи, отправился искать Дазн Роузез, которого, еще без седла, вывели погулять перед выходом на парадный круг.

Дазн Роузез показался мне почти сонным. Ничем не примечательный по виду гнедой, он был далеко не таким, как Дейтпам, в нем не чувствовалось характерного для скакуна возбуждения перед забегом. Его актерские способности не вызывали сомнения, но в тот момент он явно не производил впечатления потенциального победителя и выглядел совсем не таким, как я ожидал. Я не мог поверить, что это тот самый жеребец, которого я видел на видеопленке, запечатлевшей три блестящие победы на скачках с его участием. Неужели это тот самый игривый конь, который стремился пристроиться к молодой кобыле на самом старте в Ньюмаркете?

«Нет, не может быть», — ужаснулся я. Внимательнее присмотревшись к его животу, поскольку сразу бывало и не разобрать, я обнаружил, что там, вне сомнения, отсутствовала одна очень важная деталь — он был кастрирован.

Это меня ошеломило, и я не знал, смеяться мне или негодовать. Этим многое объяснялось: потеря формы, когда в нем взыграл инстинкт самца и ему было не до скачек, и возвращение скоростных качеств, когда эта помеха была устранена. Этим объяснялось и то, что у распорядителей состязаний не возникло подозрений относительно этих перемен: после подобной операции лошади часто выступали лучше.

Я развернул программу скачек на той странице, где была информация о забеге с участием Дазн Роузез, — напротив его имени недвусмысленно стояла пометка "ш", что означало «мерин».

Неподалеку от меня раздался дрожащий от ярости голос Николаев Лоудера:

— Это не ваша лошадь. Отойдите от нее. Я обернулся. Лоудер быстро шел ко мне с седлом Дазн Роузез, перекинутым через плечо, с откровенным выражением злобы на лице. Его безрадостный спутник, по каким-то причинам неотступно следовавший за ним, озадаченно наблюдал за происходящим.

— Моя или не моя, я имею право посмотреть на нее, — возразил я. — И теперь я, черт побери, вижу, что или это не Дазн Роузез, или, вопреки воле моего брата, вы кастрировали его.

Он было уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл его.

— В чем дело, Ник? — спросил его спутник. — Кто это?

Однако Лоудер не потрудился нас познакомить.

Вместо этого он выпалил мне:

— Что сделано, то сделано. У меня есть официальное право действовать по своему усмотрению. Я отвечаю за эту лошадь и не обязан отчитываться перед вами.

— Мой брат был против того, чтобы его лошадей кастрировали. И вам это было хорошо известно. Вы нарушили этот запрет, будучи уверенным в том, что он никогда не узнает, потому что он никогда не ходил на скачки.

Он свирепо взглянул на меня, понимая, что, если я подам на него официальную жалобу, у него возникнет масса неприятностей, и я почти не сомневался в его опасениях, что, будучи душеприказчиком своего брата, я, вероятнее всего, так и поступлю. Даже если бы я просто рассказал кому-нибудь об этом, это могло бы повредить ему: спортивная пресса только и ждала подобных пикантностей, чтобы повеселить своих читателей, и владельцы всех маститых жеребцов его конюшни испугались бы, что то же самое может произойти и с их питомцами без их ведома и согласия.

Мне казалось, он все это понял в тот момент, когда я сказал ему по телефону, что Дазн Роузез перейдет по наследству мне. Он знал, что, стоит мне увидеть лошадь, я сразу же пойму, в чем дело. Немудрено, что его голос лишился низких частот.

— Гревил ни черта не понимал, — раздраженно сказал он. — Лошадь стала выступать гораздо лучше после кастрации.

— Верно, — согласился я, — но дело не в этом.

— Ладно. Сколько вы хотите? — бесцеремонно спросил он.

Тут настал мой черед беззвучно открыть рот.

— Дело не в деньгах, — растерянно промямлил я.

— Только в них, — заявил он. — Назовите сумму и не смейте мне больше мешать.

Я взглянул на его спутника, который, не проявляя никакого интереса, безучастно наблюдал за всем этим, но при случае мог бы рассказать о нашем разговоре, и лишь сказал:

— Обсудим это в другой раз, хорошо? После этого я быстро удалился, не выказывая враждебности.

— Что все это значит, Ник? — услышал я за спиной.

— Ерунда, Ролло, — последовал ответ Лоудера. — Ничего страшного.

И когда несколько секунд спустя я оглянулся, то увидел, как они оба направились к стойлу, куда вслед за ними повели и Дазн Роузез.

Несмотря на нескрываемую злобу Николаев Лоудера, а может быть, как раз и из-за нее, меня эта сцена скорее развлекла. Сам бы я кастрировал этого жеребца еще за несколько месяцев до того, как это сделал он от чувства невыносимого разочарования и безысходности: Гревил глупо упрямился на этот счет из-за неуместной жалости и некомпетентности в этом вопросе. Я надеялся мирно уладить наш конфликт с Лоудером в тот же вечер по телефону, независимо от исхода состязаний, поскольку мне вовсе не хотелось наживать себе врагов из-за такой ерунды. «Стоит вспомнить о причинах войн, — с кривой усмешкой подумал я. — Истории известны и более глупые поводы, служившие развязыванию кровавых войн, чем кастрация породистого жеребца».

На Йоркском ипподроме не все стойла были закрытыми — в некоторые был свободный доступ. Однако Николас Лоудер, похоже, предпочитал, чтобы ему никто не мешал, и увел Дазн Роузез прочь с моих глаз.

Харли и Марта Остермайер, пришедшие посмотреть, как седлают лошадей, просто светились от предвкушаемого удовольствия. Они ставили на победителя университетского забега и теперь поставили всю выигранную сумму на мою лошадь — точнее, на лошадь моего брата.

— Ваш выигрыш будет невелик, — предупредил я. — Он — фаворит.

— Мы знаем об этом, — радостно сказала Марта, оглядываясь по сторонам. — Где он? Который из них?

— Его сейчас седлают вон в том стойле, — ответил я, показав рукой.

— У нас с Харли появилась великолепная мысль, — сказала она приятным голосом, глядя на меня своими лучистыми глазами.

— Ну-ну, Марта, — поспешно откликнулся Харли.

В его голосе слышалась некоторая обеспокоенность, словно великолепные идеи Марты не всегда с радостью воспринимались окружающими.

— Мы хотим, чтобы вы с нами пообедали, когда мы вернемся в Лондон, — закончила она свою мысль.

Харли облегченно вздохнул.

— Да. Надеюсь, вы не откажетесь. Судя по его виду, эта «великолепная идея» была действительно приемлема и даже неплоха.

— По выходным в Лондоне тоскливо, как на кладбище.

Усмехнувшись про себя, я согласился на роль «кладбищенского затейника» и ради благого дела — укрепления отношений между Остермайерами, Шенди и Фрэнклином — сказал, что с удовольствием пообедаю с ними. Бурная радость, выраженная Мартой и Харли по этому поводу, навела меня на мысль о том, что они, видимо, успев порядком надоесть друг другу, просто молчали, оставаясь вдвоем.

Из стойла показался уже оседланный Дазн Роузез, и его повели к парадному кругу. Шел он красиво, и, глядя на стройные прямые ноги, можно было представить его размашистый бег. И теперь, в предвкушении азарта скачек, он уже не казался таким сонным.

За ним спешили Николас Лоудер и его приятель Ролло, и, видимо, оттого, что они подгоняли его, решил я, Дазн Роузез резко развернулся и, мотнув головой, попятился от своего жокея, а затем, выправляя шаг, основательно задел этого самого Ролло, так что тот упал на колени.