Читаем без скачивания Освещенные аквариумы - Софи Бассиньяк

— Я вчера видел Монику. Сказал ей, что ты здесь. Она обрадовалась.

— «Я не дам смерти власти над моими мыслями»[27], — продекламировала Клер, не отводя взора от моря. Голова ее по-прежнему покоилась на плече Дитриха. — Это сказал один немецкий писатель. Это очень красивая и очень тонкая мысль, которую я всецело одобряю и которую пытаюсь применить на практике. Человек, который сказал это, исповедовал абсолютную веру в самодисциплину, потому что его окружало слишком много искушений.

— Ты на него похожа.

— Немножко.

— Ты не в ладах с реальностью. Иногда мне даже кажется, что ты немножко того, — сказал он и засмеялся.

— Успокойся, я не сумасшедшая. Просто мне плевать на многие вещи. Например, мне плевать на то, что делают другие люди. Меня больше интересует, что они говорят. И то не всегда.

— Именно так я и думал, — сказал Дитрих, выпрямляя скрещенные ноги. Пусть болтает что хочет, ничто на свете не собьет его с благостного настроения.

Они немного помолчали. Она прижалась к Дитриху, который накрыл ее полой своей куртки. Сердце ее любовника билось быстро, выдавая фальшь безмятежной улыбки. Клер, напротив, ощущала огромный покой. Она обладала даром, свойственным всем неукротимым мечтателям, переступать через факты, как дети перешагивают через лужу — легко, непринужденно, без усилий. На протяжении последних нескольких дней в ее душе шевелились предвестники новой истории, далекой и от Японии и от Италии, словно огни портового города, вспыхнувшие в тумане после долгого перехода. Она обнаружила, что каждый день отпуска уводил ее все дальше от японского сценария, — так духи постепенно выдыхаются даже в закрытом флаконе. Время действовало на нее лишь в той степени, в какой сохраняли жизненную силу созданные ею образы. Часто они исчезали раньше, чем реальные персонажи, стоявшие за ними. Были и такие, что вообще не имели границ, и она знала, что будет верна им до смерти. К их числу относился, например, Жан-Батист — застывший и неподверженный обесцениванию, как золотой эталон. Она понятия не имела, что сталось с Ишидой и Росетти — еще двумя творениями ее личной галереи, в которой подлинники и подделки соседствовали на равных. Пока же — исключительный случай — действительность пришла в согласие с ее желаниями, и глупо было этим не воспользоваться.

— Твоя машина далеко? — спросила она. — Хочу тебе кое-что показать.

Он сел за руль, и они покатили. Она вела его с одной улицы на другую, посреди сосняка. Они проехали по мосту, оставив за собой город, и неподалеку снова увидели побережье.

— Здесь это называют диким пляжем, — объяснила Клер, выходя из машины.

Навстречу ветру, заставлявшему одежду прилипнуть к телу, они двигались изрезанным берегом, затем спустились к мелкой бухточке. Здесь пахло подвалом и дневными отбросами, из глубины доносился какой-то шум. Клер обругала себя за то, что притащила его сюда, но было слишком поздно. Она приблизилась к кромке моря, рисовавшего на пляжном песке узоры подозрительной желтоватой пеной, и замерла без движения, вяло пытаясь догадаться, что делает Дитрих у нее за спиной.

— Когда я была маленькая, я часто приходила сюда строить планы. В конце каждого лета я прикидывала, что буду делать в этом году. А море каждый раз встречало меня одними и теми же волнами, одним и тем же безостановочным движением, как будто хотело показать мне, что любые планы бессмысленны. Потом мне пришлось столкнуться с шумом, производимым другими людьми, с их безжалостными словами, с резким светом, со временем, которое отсчитывают стенные часы, с недостатком серьезности в себе, с мужчинами, которые оказывали мне сопротивление, и скукой, от которой настроение скисает, как забытое молоко. Я стала читать, чтобы найти извинение миру за то, что он так банален, и потом мне уже не требовалось строить планы. Ишида сказал, что во мне больше японского, чем в нем самом, потому что я умею жить одним мгновением. Но он во мне ошибся.

Она обернулась. Пляж позади нее был пуст.

— Ну вот, — горько посетовала она. — А я так старалась…

Она собиралась подняться по каменной лестнице, вырубленной в скале, когда сверху ей навстречу вдруг протянулась рука — это Дитрих спешил ей на помощь. От удивления она вскрикнула. Он засмеялся и притянул ее к себе. В машине он пристегнулся ремнем и включил дворники.

— Вот самый печальный звук на свете, — сказала Клер, сидевшая на месте смертника.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Дитрих уехал на следующий день, рано утром. На автозаправке он опустил руку в карман куртки, нащупав пальцами горстку песка и гладкую белую ракушку, подобранную накануне у ног Клер, которую он любил — теперь в этом не оставалось никаких сомнений.

Она приехала два дня спустя. В поезде она вспоминала сказанные при расставании слова сестры. Банальное вокзальное прощание, сопровождаемое взглядами, словно фильм — субтитрами, наполнило обеих женщин надеждой на то, что в один прекрасный день их отношения освободятся от родительского гнета. Для Клер это была больная тема, и она добрую часть поездки проплакала, спрятавшись за темными очками. Потом она погрузилась в чтение литературного журнала, представлявшего новые книги, выходящие в начале осени, — еще чуть-чуть, и у нее, как у завзятого гурмана, потекли бы слюнки. Она также пролистала приложение, в котором были напечатаны отрывки из «романов, которые вам наверняка понравятся в этом году».

Приехав в свой квартал, она увидела, что буквально в двух шагах от ее дома открылся новый ресторан. Она остановилась изучить меню, оттягивая момент, когда во дворе, на лестнице, в квартире обнаружатся еще какие-нибудь необратимые изменения, угрожающие ее покою. Она вступила в подъезд — вроде бы все по-прежнему. У себя она не стала отдергивать шторы, отложив на завтра созерцание неприятной картины, которая поджидала ее, словно застывший кадр киноленты, в окнах Ишиды. Разобрала чемодан и вернула на полку книги, которые читала перед отъездом, бросив прощальный взгляд на бледных темноволосых гейш, покачивавших головками на обложках. Вытащила из морозильника пиццу, подогрела ее и съела чуть теплую. Над головой не раздавалось ни звука. Из кухонного окна, выходившего в итальянский дворик, слышались голоса Антуана и Люси — они разговаривали тихо, как старички, продолжающие любить друг друга. Кто-то жарил бифштексы. Она нашла забытый своей маленькой приятельницей леденец и проглотила его, рассматривая в зеркале ванной комнаты свое загоревшее лицо. Включила стиральную машину, приняла душ, позвонила Дитриху, которого не застала — «это я, перезвоню», — и Леграну, который обрадовался ее звонку, как будто она вернулась из Новой Зеландии или Патагонии, во всяком случае, из какого-то страшно далекого места, выбраться из которого было совсем не просто. Застелила постель и улеглась со сборником рассказов — «не совсем дамских», как пелось в какой-то дурацкой песенке, — Сомерсета Моэма. К окну она даже не подошла. Ее упрямство могло сравниться разве что с ее же собачьей верностью. Если уж она решила с кем-то порвать, то действовала без колебаний, твердо, чтобы не сказать — жестко.

Ей приснилось, что она плывет по мутной серой реке, а ее преследует каноэ, в котором сидит в своей клетчатой рубашке Росетти и во все горло распевает: «Эй, милашка, не горюй, лучше парня поцелуй!» Эту песенку она слышала в детстве, но почему ее пел Росетти? Он почти догнал ее, когда ее разбудил шум во дворе. Сев в постели, она прислушалась. До нее донеслись незнакомые мужские голоса и резкий писк раций, звук шагов по лестнице и чей-то плач. Она поняла, что плачет мадам Куртуа. Клер раздвинула шторы, распахнула окно и увидела ярко освещенный двор и с десяток пожарных, столпившихся вокруг какой-то темной массы на булыжной мостовой. У Клер сжалось сердце. Она высунулась наружу, словно с балкона итальянского театра, и завыла в голос. Стоящие внизу как по команде повернулись к ней, опасаясь новой трагедии. Через несколько секунд рядом с Клер уже стояли два пожарных.

— Он что, покончил с собой? — спросила Клер.

— Пока не знаем. Вы с ним знакомы?

Клер встала. У нее кружилась голова.

Один из пожарных стоял, вытянув вперед пустые руки, словно готовился подхватить ее, если ей вздумается упасть без сознания. Когда они поняли, что она хочет видеть Ишиду, к ней подлетели двое мужчин и оттащили ее от окна. Продолжали попискивать рации, полицейские и пожарные топали по лестнице, в доме напротив распахивались окна, слышались негромкие разговоры. Под этот шум Клер незаметно уснула. Среди ночи она опять проснулась. Неужели смерть Ишиды ей приснилась? Подумав, она решила, что да. Во дворе стояла тишина, и она снова задремала.

Окончательно она проснулась в шесть часов утра. Шторы в спальне были раздвинуты. Клер по кусочкам, как мозаику, собрала воедино все детали кошмарного ночного происшествия, оделась, дрожа всем телом, схватила связку ключей Ишиды и выскочила из квартиры. Пробегая через двор, она наступила на тонкую красную полоску, которую консьержке не удалось оттереть с камня мостовой. Она задрала вверх голову, в обратном порядке прокручивая путь, проделанный ее другом, как будто пыталась повернуть время вспять. «Последнее, что он увидел прежде, чем прыгнуть вниз, — подумала она, — были ее злобно задернутые зеленые шторы». Она поднялась к квартире Ишиды. На двери красовались печати. Клер, привыкшая существовать в ирреальном мире, где никто ей не противодействовал, потому что все решения принимала она сама, вдруг оказалась перед запертой дверью, проникнуть за которую ей было запрещено. Понурившись, она уселась на ступеньки лестницы и мысленно попыталась представить себе шелковистую ткань прохладного, издававшего приятный аромат кимоно Ишиды и собственное отражение в зеркале, когда она примерила его на себя. «Мокрые от слез рукава — вот мои ночные друзья», — тихо процитировала она. Она любила Ишиду не земной любовью. Этот человек с улыбкой прошел через ее жизнь, внушив ей чувства, какие может внушить прекрасный пейзаж, книга или сон. Они отдали друг другу лучшую часть себя. Убийца-Ишида и затворница-Клер попытались сыграть новую партитуру, позволив себе передышку в странном течении своих жизней. Клер услышала, как открывается дверь, и вздрогнула. Это выходил из своей квартиры молодой коллекционер блондинок со школьным рюкзачком за спиной.