Но набоковская аллюзия числом этих адресатов не исчерпывается. Стихи Федора «Благодарю тебя, отчизна / За злую даль благодарю…» (с. 66) являются ответом на стихи Г. Адамовича, пародийное воспроизведение которого в образе Христофора Мортуса в романе «Дар» многократно отмечалось критиками (см., например, ту же статью А. Долинина в журнале «Звезда»).
Цитирую:
За все, за все спасибо: за войну,За революцию и за изгнанье.За равнодушно-светлую страну,Где мы теперь «влачим существованье».
Нет доли сладостней — все потерять.Нет радостней судьбы — скитальцем стать,И никогда ты к небу не был ближе,Чем здесь, устав скучать, устав дышать,Без сил, без денег, без любви,В Париже.
Стихотворение было напечатано в парижском литературном журнале «Новый корабль» в 1928 году (№ 4. С. 3).
Фигурой для подражания в «Даре» становится треугольник из «Евгения Онегина»: Онегин — Ольга — Ленский. Его пародийное отражение в романе — треугольник: Яша — Рудольф — Оля. Яша Чернышевский — молодой поэт, изучал в Берлинском университете философию и «писал стихи на переводно-немецкий манер» (с. 47). Ср. у Пушкина:
По имени Владимир Ленский,С душою прямо геттингенской,Красавец, в полном цвете лет,Поклонник Канта и поэт.
(II. VI. 5–8)
Эффект пародии создается смешением полов: Яша влюблен не в Ольгу, а в Рудольфа. «„Я дико влюблен в душу Рудольфа“, — писал Яша своим взволнованным, неоромантическим слогом» (с. 51). Ср. о Ленском:
Ах, он любил, как в наши летаУже не любят; как однаБезумная душа поэтаЕще любить осуждена.
(II. XX. 1–4)
«Я влюблен […] в ее здоровье, в жизнерадостность ее» — продолжает Яша, (с. 51). Ср. качества Ольги:
Всегда как утро весела.
(II. XXIII. 2)
И далее ее портрет:
Улыбка, локоны льняные,Движенья, голос, легкий стан.
(II. XXIII. 6–7)
С ним сходен портрет Рудольфа: «…был он бледноволос, быстр в движениях и красив, — жилистой, лягавой красотой» (с. 50).
В «Даре»: «Как это ни странно, мысль исчезнуть всем троим, дабы восстановился — уже в неземном плане — некий идеальный и непорочный круг, всего страстнее разрабатывалась Олей» (с. 54), но поверил в нее больше всех Яша и застрелился. Ср. о Ленском:
Он верил, что друзья готовы,За честь его принять оковы.
(II. VIII. 5–6)
«Честное» самоубийство в романе становится пародируемой темой, что переводит в статус пародирующей — самоубийство «фальшивое», каковым является разыгранное самоубийство героя романа Чернышевского «Что делать?» Лопухова. В этой связи симптоматичен намек: «Чернышевский в 50-х годах подумывал о самоубийстве» (с. 263). Такая перестановка осуществляется в системе этических принципов шестидесятников, обнажая сквозь прием их смысловое содержание. Аналогичная подмена происходит и в воспроизведении темы «дуэли»: дуэль Пушкина (с. 263) и «шутовская дуэль палками» (с. 258) Чернышевского; отказ его от дуэли в случае с офицером, оскорбившим жену. Вместо честного вызова Чернышевский «домогается отдать дело на суд общества офицеров, — не из соображений чести, а лишь для того, чтобы под рукой достигнуть сближения офицеров со студентами» (с. 299). Понятие личной чести вытесняется политическим заданием и низводит первое до ничтожной щепетильности. В этом контексте прочитываются фразы, «летавшие» на собрании Общества Русских Литераторов — потомков, как, например: «вы не дуэлеспособны» (с. 363).
Возвращаясь к теме треугольника, следует отметить, что в главе V, во втором вымышленном диалоге Годунова-Чердынцева с Кончеевым речь снова заходит о Яше Чернышевском:
«„А вы знаете, где мы с вами находимся? Вон за этой ожиной, внизу застрелился когда-то сын Чернышевских, поэт“, — говорит Чердынцев[247].
„А, это было здесь, — без особого любопытства проговорил Кончеев. — Что ж — его Ольга недавно вышла замуж за меховщика и уехала в Соединенные Штаты. Не совсем улан, но все-таки…“»
(с. 379)
Пародия реализуется благодаря профессиональным признакам избранника: меховщик — меховые шапки, которые носили уланы.
Отражение драматического треугольника воспроизводится и в литературном быту, где отношения между героями определены известной исторической моделью: «В начале 59 года до Николая Гавриловича дошла сплетня, что Добролюбов (совсем как Дантес), дабы прикрыть свою „интригу“ с Ольгой Сократовной, хочет жениться на ее сестре (имевшей, впрочем, жениха)» (с. 290). А из быта фигура проецируется в творчество этих же «героев», пример — треугольник в романе Чернышевского «Что делать?»: Лопухов — Вера Павловна — Кирсанов[248]. Но у Чернышевского драматичность личных интересов вытесняется соображениями общей пользы, что превращает трагедию в фарс, с ложной гибелью и фальшивыми прощальными письмами. Драматический треугольник воплощается в «Даре» аналогично теме самоубийства и дуэли: роман отражает, как идеологическое содержание переводит в объект пародии «серьезное» понимание любовного конфликта, прежних понятий личной чести и порядочности[249].
Однако на этом пародийный ряд не кончается, и фигура треугольника появляется в «Даре» уже совершенно «очищенной» от любовного смысла, только в социально-политическом значении. Таким примером является «дело» Чернышевского:
«У нас есть три точки: Ч, К, П. Проводится один катет, ЧК (Чернышевский — Костомаров, сочетание букв прочитывается как аббревиатура Чрезвычайной Комиссии. — Н. Б.) […] Проводится другой катет КП [Костомаров — Писарев, аббревиатура Коммунистической партии. — Н. Б.] […] проводится гипотенуза ЧП [Чернышевский — Писарев, аббревиатура чрезвычайного происшествия — сатирическое определение несостоявшегося государственного переворота. — Н. Б.] и роковой треугольник утвержден».
(с. 302–303)
2. Одна из центральных тем «Дара» — поэт и импровизатор — восходит к «Египетским ночам» А. Пушкина. Указание на оригинал встречается в романе многократно, например:
«В саратовском дневнике Чернышевский применил к своему жениховству цитату из „Египетских ночей“, с характерным для него, бесслухого, искажением и невозможным заключительным слогом: „Я принял вызов наслаждения, как вызов битвы принял бы“».
(с. 287)
Ср. у Пушкина:
И первый — Флавий, воин смелый,Он принял вызов наслажденья,Как принимал во дни войныОн вызов ярого сраженья.
(т. VII, с. 414)
Такой эпиграф придает жениховству героя неожиданный, но очевидно безнравственный оттенок. Примечательно и то, что Чернышевский выбирает строку из текста импровизатора.
Другой пример указания: в Сибири Чернышевский «как пушкинский импровизатор (с поправкой на „бы“) профессией своей — а потом несбыточным идеалом — избрал рассуждения на заданную тему» (с. 288). Далее Набоков текстуально доказывает сходство-подражание «Вечеров у княгини Старобельской» «Египетским ночам». Название произведения Чернышевского звучит пародийным вариантом пушкинского.
Пару, поэт и импровизатор, в главе IV «Дара» олицетворяют Пушкин и Чернышевский. Ввиду несостоятельности литературных сопоставлений, параллелизм выстраивается на уровне жизненных ситуаций. Примеры: уже приводимое сходство треугольников: Чернышевский — Ольга Сократовна — Добролюбов и Пушкин — Натали — Дантес; Чернышевский мучился «смертной тоской, составленной из жалости, ревности и уязвленного самолюбия, — которую также знавал муж совсем другого склада и совсем иначе расправившийся с ней: Пушкин» (с. 263); Чернышевского приехал арестовывать «Ракеев, который, олицетворяя собой подлую торопь правительства, умчал из столицы в посмертную ссылку гроб Пушкина» (с. 300). Только один раз в паре происходит обмен местами, осуществляющий перестановку обнаруживает себя: «Ленин считал, что Чернышевский „единственный действительно великий писатель, который сумел с пятидесятых годов вплоть до 1888 (скостил ему один) остаться на уровне цельного философского материализма“» (с. 275). Крупская замечает: «Вряд ли кого-нибудь Владимир Ильич так любил… Я думаю, между ним и Чернышевским было очень много общего» (с. 275).
По аналогу пушкинской модели пары в романе образуют: Годунов-Чердынцев и Буш, Годунов-Чердынцев и его рецензенты, Годунов-Чердынцев и Яша Чернышевский и, наконец, в роли импровизатора в паре с самим Набоковым оказывается каждый, делающий попытку интерпретировать роман.
