Читаем без скачивания Сага о Форсайдах 2 - Джон Голсуори

- Зато полезно для торговли. Мы отдаем себя в руки мужчин для того, чтобы они попадали в наши руки. Философия обольщения.

- Если эта девушка получит место манекенщицы, у нее будет меньше шансов остаться честной, правда?

- Наоборот, больше. Она даже сможет выйти замуж. Впрочем, я не утруждаю себя заботой о нравственности ближних. Вам в Кондафорде, наверно, приходится думать о таких вещах, - вы ведь осели там с самого норманнского завоевания. Между прочим, ваш отец помнит о налоге на наследство? Он принял меры?

- Он еще не стар. Флер.

- Да, но все люди смертны. Есть у него что-нибудь, кроме поместья?

- Только пенсия.

- Много у вас леса?

- Я не допускаю даже мысли о вырубке. Уничтожить за полчаса то, что двести лет росло и набиралось сил! Это отвратительно.

- Дорогая, в таких случаях остается одно: продать и удалиться.

- Как-нибудь справимся, - отрезала Динни. - Кондафорд мы не отдадим.

- Не забывайте про Джин.

Динни выпрямилась:

- И она не отдаст. Тесбери - такой же древний род, как и мы.

- Допустим. Но Джин удивительно многосторонняя и энергичная особа. Она не согласится прозябать.

- Жить в Кондафорде не значит прозябать.

- Не горячитесь, Динни. Я думаю только о вашей пользе. Если вас выставят, я обрадуюсь не больше, чем если Кит лишится Липпингхолла. Майкл решительно ненормальный. Он заявляет, что если уж он - один из столпов страны, то ему жаль ее. Какая глупость! Никто, кроме меня, никогда не узнает, какое он чистое золото! - прибавила Флер с неожиданно глубоким чувством; потом, видимо перехватив удивленный взгляд Динни, спросила: Значит, я могу отшить американца?

- Можете. Три тысячи миль между мной и Кондафордом!.. Не выйдет, мэм.

- По-моему, вам следовало бы сжалиться над беднягой. Он ведь поведал мне, что вы, как он выражается, его идеал.

- Опять это слово? - воскликнула Динни.

- Да, термин неудачный. Но он прибавил, что сходит с ума по вас.

- Велика важность!

- В устах человека, который едет на край света разыскивать истоки цивилизации, это, вероятно, все-таки важно. Большинство из нас согласилось бы поехать на край света, только бы их не разыскивать.

- В тот день, когда прекратится история с Хьюбертом, я порву с Халлорсеном, - объявила Динни.

- Думаю, что для этого вам придется надеть фату. Вы будете прелестны в ней, когда под немецкую музыку выйдете с вашим моряком из деревенской церкви, как в добрые феодальные времена.

- Я ни за кого не собираюсь замуж.

- Это будет видно. Пока что не позвонить ли нам Эдриену?

У Эдриена ответили, что его ожидают к четырем. Динни попросила передать, чтобы он зашел на Саут-сквер, и отправилась собирать свои вещи. В половине четвертого она спустилась вниз и увидела на вешалке шляпу, поля которой напомнили ей нечто знакомое. Она, крадучись, повернула назад к лестнице, как вдруг услыхала:

- Вот замечательно! Я так боялся, что не застану вас.

Динни подала Халлорсену руку, и они вместе вошли в гостиную Флер, где на фоне мебели времен Людовика XV он показался ей до нелепости мужественным.

- Я хотел сообщить вам, мисс Черрел, что предпринято мною в отношении вашего брата. Я условился с нашим консулом в Ла Пас. Он разыщет Мануэля и передаст по телеграфу его показания под присягой о том, что на капитана бросились с ножом. Для разумных людей этого достаточно, чтобы оправдать вашего брата. Я пресеку эту идиотскую историю, хотя бы мне самому пришлось поехать в Боливию.

- Я вам так благодарна, профессор.

- Пустое! Теперь я готов сделать для вашего брата все что угодно. Я полюбил его, как родного.

Эти зловещие слова были произнесены так просто, с такой душевной широтой и щедростью, что Динни почувствовала себя маленькой и жалкой.

- Вы нехорошо выглядите, - неожиданно объявил американец. - Если что-нибудь случилось, скажите мне, и я все улажу.

Динни рассказала ему о возвращении Ферза.

- Такая красивая леди! Скверное дело! Впрочем, может быть, она любит его и ей потом станет, наоборот, легче.

- Я буду жить у нее.

- Вы молодчина! Капитан Ферз опасен?

- Пока неизвестно.

Халлорсен сунул руку в задний карман и вытащил миниатюрный пистолет:

- Положите в сумочку. Меньшего калибра не бывает. Я купил его на то время, пока я здесь, убедившись, что в вашей стране люди ходят без ружей.

Динни рассмеялась.

- Благодарю вас, профессор, но он обязательно выстрелит там, где не нужно. И потом, если бы мне даже угрожала опасность, воспользоваться им было бы нечестно.

- Вы правы. Мне это не пришло в голову, а вы правы. Человек, пораженный таким недугом, заслуживает бережного обращения. Но мне очень неприятно знать, что вы можете подвергнуться опасности.

Вспомнив наставления Флер, Динни отважно спросила:

- Почему?

- Потому что вы мне дороги.

- Страшно мило с вашей стороны. Но вам не следует забывать, что я не товар на брачном рынке.

- Каждая женщина - такой товар, пока не вышла замуж.

- Кое-кто полагает, что лишь тогда она им и становится.

- Видите ли, мне лично адюльтер не нужен, - серьезно сказал Халлорсен. - Ив вопросах пола, и во всем остальном я люблю, чтобы сделка была честной.

- Надеюсь, что вам удастся заключить ее.

Он выпрямился:

- Я хочу заключить ее с вами. Имею честь просить вас стать миссис

Халлорсен, и, пожалуйста, не говорите сразу "нет".

- Я должна это сказать, раз вы хотите честной сделки, профессор.

Она увидела, как боль затуманила голубые глаза американца, и ощутила жалость. Он приблизился и показался ей таким огромным, что девушка вздрогнула.

- Дело в моей национальности?

- Не знаю, в чем.

- Или в неприязни, которую вы питали ко мне из-за брата?

- Не знаю.

- Могу я надеяться?

- Нет. Я польщена и признательна вам, но - нет.

- Простите, здесь замешан другой мужчина?

Динни покачала головой.

- Я думаю, что слишком мало сделал для вас, - сказал он. - Я должен вас заслужить.

- Я недостойна служения. Просто у меня нет к вам чувства.

- У меня чистые руки и чистое сердце.

- Я уверена в этом. Я восхищаюсь вами, профессор, но никогда не полюблю вас.

Словно не полагаясь на себя, Халлорсен отошел на прежнее расстояние и отдал ей глубокий поклон. Он был действительно великолепен - статный, исполненный простоты и достоинства. Наступило молчание. Затем он сказал:

- Что ж, слезами горю не поможешь. Располагайте мной, как вам заблагорассудится. Я ваш самый покорный слуга.

Он повернулся и вышел.

Когда Динни услышала, как хлопнула входная дверь, ей что-то сдавило горло. Она испытывала боль из-за того, что сделала ему больно, и в то же время ощущала то облегчение, которое чувствует человек, когда ему перестает угрожать что-нибудь огромное, простое, первобытное - море, гроза, бык. Она стояла перед одним из зеркал Флер и презирала себя, словно в первый раз обнаружила, что у нее чересчур утонченные нервы. Как мог этот большой, красивый, здоровый мужчина полюбить ее, чье отражение в зеркале казалось таким изысканным и тоненьким? Он же переломит ее одной рукой. Не поэтому ли она так испугалась? О, эти широкие бескрайние просторы, частицей которых представлялись ей его рост, сила, здоровье, раскаты голоса! Смешно, пожалуй, даже глупо, но она по-настоящему испугалась! Нет, она будет с теми, кому принадлежит, - не с этими просторами, не с ним. Сопоставлять такие вещи просто комично.

Динни с кривой улыбкой все еще стояла перед зеркалом, когда вошел Эдриен. Она круто повернулась. Осунувшийся, измученный и морщинистый, худой, добрый и встревоженный! Трудно было придумать контраст более очевидный и более успокоительный для ее натянутых нервов. Поцеловав дядю, Динни сказала:

- Мне очень хотелось видеть вас до переезда к Диане.

- Ты переезжаешь к Диане?

- Да. Я не верю, что вы завтракали, пили чай и вообще что-нибудь ели.

Динни позвонила.

- Кокер, мистер Эдриен выпьет...

- Бренди с содовой, Кокер. Благодарю вас.

- Ну что, дядя? - спросила она, когда Эдриен осушил стакан.

- Боюсь, ничего существенного мне там не сказали. По их мнению, Ферз должен вернуться в лечебницу. Но зачем ему возвращаться, коль скоро он ведет себя нормально? Они сомневаются в его выздоровлении, но не могут указать никаких подозрительных симптомов за последние недели. Я разыскал его личного служителя и расспросил этого парня. Он производит вполне приличное впечатление. Он считает, что в данный момент капитан Ферз так же нормален, как и он сам. Но - в этом-то вся беда - он говорит, что Ферз уже был однажды нормален целых три недели, а потом опять неожиданно сорвался. Если его что-нибудь всерьез разволнует - хотя бы малейшее противоречие, - Ферзу снова станет плохо, может быть, еще хуже, чем раньше.

- Он буйный во время приступов?

- Да. Он впадает в какое-то мрачное бешенство, направленное скорее на себя, чем на окружающих.

- Они не попытаются забрать его?