— Ваша милость, друзья герцога поступили бы правильно, посоветовав ему отказаться от преследования новой добычи.
— Леди, герцогу не советуют, — просто ответил Рауль.
Матильда оценивающе взглянула на него из-под длинных ресниц.
— Его вводят в заблуждение. — Она помолчала. — Если я и выйду когда-нибудь замуж, то жених по рождению должен быть знатен не менее меня. Я говорю это прямо, потому что знаю, вы пользуетесь доверием милорда.
В этих словах сквозило и высокомерие, и непреодолимое желание добиться своей цели.
Рауль покачал головой. В глазах дамы он сумел прочитать кое-что из того, что было у нее на уме. И юноша не мог не пожалеть ее, ощутив, что она раздираема двумя, одинаково сильными страстями.
— Леди, позвольте дать вам совет, — сказал он. — Со всей ответственностью говорю, не используйте это оружие против моего господина. Даже то, что вы женщина, и ваше высокое положение не спасут вас от его гнева.
Матильда продолжала улыбаться. Казалось, предостережение только обрадовало ее.
— Он — мой вассальный сеньор и притом очень дорог мне, — продолжал Рауль. — Но я знаю его нрав. Леди, если вы разбудите нормандского дьявола, то могу лишь пожелать, чтобы вас хранил Господь.
Он хотел сделать как лучше, но просчитался. Такие разговоры только разожгли у Матильды алчный аппетит. Разбудить в человеке дьявола! Что может быть притягательнее? А существует ли этот дьявол? Какая женщина устоит перед искушением самой все проверить?
В конце недели герцог уехал, из Ю он послал в Лилль посольство с формальным предложением, просьбой руки Матильды. Вопрос о родстве все еще висел в воздухе, но ничего из того, что говорили советники, не могло заставить его отложить женитьбу на более дальний срок. Посланником был избран Рауль, к чьим тактичным советам герцог не желал прислушаться.
— Ваша милость, вам ответят «нет», а такое вы еще не слышали, — предрекал юноша.
— «Да» или «нет», но я хочу получить ответ, — недовольно бросил Вильгельм. — Сердце Господа, осада слишком затянулась! Иди и от моего имени потребуй ключи от этой цитадели!
Посольство отправилось на следующий же день и скоро нагрянуло в Лилль, где его никто не ждал. Однако пышная свита была принята со всеми надлежащими почестями, посланцев проводили во дворец графа Болдуина.
Рауля сопровождал Монтгомери, оба посла были в роскошных парадных одеждах и имели приличествующий случаю торжественный вид.
Зал для приема гостей заполнила фламандская знать и советники. В конце комнаты на троне восседал граф, рядом — жена, а по его левую руку — Матильда.
Рауль и Монтгомери в сопровождении оруженосца вошли в зал. Их встретили учтиво, леди Матильда на мгновение подняла свой смиренный взор и посмотрела прямо в глаза д'Аркура: ничего хорошего этот взгляд не сулил. Посланник не мешкая перешел прямо к делу и при полном молчании двора передал предложение герцога.
Когда он закончил, по залу пронесся ропот, который мгновенно утих. Граф погладил горностаевую отделку своей мантии и ответил положенными в таком случае словами. Он понимает, какая честь оказана его дочери, сказал граф, но вопрос этот серьезный и решать его следует все хорошо обдумав и посоветовавшись.
— Граф, мой господин считает, что вы давно знаете о его намерениях, — сказал Рауль с обезоруживающей улыбкой.
Граф Болдуин взглянул на дочь: было понятно, что он чувствует себя неловко. Вновь затронув проблему родства и прикрываясь именно ею, он, казалось, был рад, найдя объяснение для отсрочки ответа. Действуя согласно полученным указаниям, Рауль отверг это возражение:
— Герцог питает вполне обоснованные надежды на то, что это препятствие может быть устранено. Ваша светлость должны знать, что сейчас в Риме пребывает приор Бека, и он присылает чрезвычайно обнадеживающие известия.
На это граф Болдуин разразился пространной речью, которая сводилась к тому, что он был бы рад породниться с герцогом Нормандским, но его дочь уже не девица, которой можно было бы руководить, и она питает непреодолимое отвращение к повторному замужеству, поэтому сама должна дать окончательный ответ.
Кажется, только один Рауль догадывался, что может сказать Матильда. Но уж, конечно, не граф и не графиня, которые были просто ошеломлены ее ответом.
Леди Матильда медленно поднялась и присела в реверансе перед отцом. Сомкнув руки, она заговорила спокойным звонким голосом, тщательно подбирая слова:
— Мой отец и сеньор, я глубоко благодарна вам за вашу заботу. Если бы вы пожелали, чтобы я вторично вышла замуж, то я, прекрасно зная свои обязанности, повиновалась бы дочернему долгу, как велит мне моя честь. — Она вздохнула.
Рауль заметил, что на губах леди Матильды играет злорадная улыбка, и приготовился к худшему. Так оно и случилось. Опустив глаза, она продолжала:
— Но умоляю вас, ваша милость, вручить мою руку только тому, кто по праву рождения равен мне, и, ради нашей чести, не позволяйте, чтобы кровь дочери графа Фландрского смешалась с кровью незаконнорожденного, в чьих жилах течет кровь бюргеров. — Она закончила свою речь так же спокойно, как и начала, и, сделав повторный реверанс, вернулась на прежнее место, обратив взор на свои руки.
Оглушительная тишина повисла над собравшимися в зале. Последовал молчаливый обмен изумленными взглядами, все гадали, как нормандские посланники переварят нанесенное оскорбление. Лицо Монтгомери вспыхнуло, и он сделал шаг вперед.
— Клянусь ранами Господа, и это все, что вы можете сказать? — официальным тоном спросил он.
Рауль обращался только к графу Болдуину:
— Ваша светлость, я не могу передать такой ответ моему господину, — мрачно проговорил он.
Судя по шокированному виду графа, можно было заключить, что лишенный и намека на приличия и правила хорошего тона ответ леди Матильды ошеломил его. Пытаясь как-то сдержать гнев Монтгомери, Рауль повторил:
— Милорд, я жду ответа Фландрии на предложение герцога Нормандии.
Но граф Болдуин уже все обдумал и нашел, на его взгляд, удачную лазейку. Он встал и, придав своему лицу скорбное выражение, постарался сделать приятную мину при плохой игре:
— Господа, — сказал он. — Фландрия осознает оказанную ей честь, и если и вынуждена отвергнуть предложение, то, поверьте, лишь с величайшим сожалением. Мы были бы счастливы выдать нашу дочь за герцога Нормандского, если бы не то отвращение, которое леди Матильда питает к повторному замужеству…
Это было только начало, а дальше в своей довольно продолжительной речи он постарался как-то загладить неприятное впечатление от слов дочери. Посланники удалились, одни в задумчивости, другие кипя от негодования. Неизвестно, что граф Болдуин говорил своей дочери, но поздно вечером он послал за д'Аркуром и просидел с ним наедине целый час.
