Читаем без скачивания Завороженные - Александр Бушков

Он парил в черной пустоте, не видя и не ощущая своего тела, он не дышал, не мог пошевелить рукой или ногой и головы повернуть, осмотреться не мог. Словно доисторическое насекомое в янтаре. Везде, куда достигал его застывший взгляд, колючими огоньками, сверкающими, просто яркими и вовсе уж тусклыми светили звезды. А впереди, перед ним, непонятно на каком расстоянии, застыл огромный, безукоризненных геометрических очертаний диск, покрытый россыпью синих и темных пятен — частично их укрывали от взора, заволакивали снежно-белые полосы самых причудливых очертаний.

Медленно, но неотвратимо он приближался к этому загадочному диску. Нельзя сказать, что диск разрастался на глазах, но он откуда-то знал, что приближается. Неотвратимо. Под неумолчное сопровождение глухого ворчанья, словно бы звериного, невнятного, булькающего бормотанья, напоминавшего горячечный бред идиота, звонкие щелчки, стрекотанье. Все эти звуки порой казались то издаваемыми неведомыми живыми существами, то, наоборот, представлялось, что они имеют некую механическую природу — то так мерещилось, то этак, не было ясности…

Потом ему представилось, что он сейчас не человек, а какой-то исполинский камень, грубых, неправильных очертаний, ничего общего не имеющих с рукотворностью. Он и был этим камнем — и, хотя камни безусловно сознания и разума лишены, этот словно бы переживал массу разнообразнейших чувств, и все до единого чувства представали неприглядными, отталкивающими, мерзкими — гаденькое злорадство, лютая месть, доставлявшая прямо-таки физическое наслаждение, подленькое сладострастие, от которого подступала тошнота к горлу. И злоба, злоба, злоба, не имевшая пределов, какая-то нечеловеческая. В распространявшемся далеко вокруг, словно запах от залежавшейся падали, ореоле он двигался в черной пустоте, среди бесчисленных звезд, прямехонько к увитому белыми полосами диску — и в очертаниях иных темных пятен вдруг стало усматриваться что-то крайне знакомое, но он не понимал что. Неотвратимость бесшумного полета, невидимое облако омерзительных чувств парализовали ум и волю, он словно бы бился, скованный мраком, пытаясь выбросить себя из этого ужаса, — и не получалось никак…

Кажется, он беззвучно кричал — и очнулся весь мокрый, в липком поту, с отчаянно колотящимся сердцем и затухающей тошнотой. Ошалело огляделся, еще отходя от кошмара, с невероятной радостью обнаружил, что наваждение рассеялось, сгинуло, что он лежит в огромной постели под балдахином, прямо-таки закутавшись в груду смятых тончайших простыней. Блаженно прикрыл глаза. Кошмары ему снились и раньше — не говоря уж о тех, что насылал тогда, в обозе, Золотой Демон, — но никогда он не испытывал, проснувшись, столь пронзительной, дикой, восхитительной радости от того, что все кончилось…

Подошла Элвиг, наклонилась над ним, взглянула озабоченно. Ее чистое, свежее личико, обрамленное падавшими в беспорядке темными прядями, было чистым, свежим, серьезным:

— Все в порядке? Ты вдруг так завопил, что я подпрыгнула…

— Сон, — сказал он, блаженно улыбаясь простиравшейся вокруг реальности. — Кошмар дурацкий…

Вообще-то полагается рассказывать дурные сны, чтобы они не сбылись — но у него не нашлось бы слов, да и подходит ли это непонятное зрелище под разряд того, что может сбыться? Ох, вряд ли — как это может сбыться, если решительно непонятно, что это вообще такое?

Успокоившись совершенно, чувствуя легкую слабость, он улыбался так же бездумно, во весь рот. Реальное прямо-таки умиляло — и не только Элвиг, очаровательная в куцем балахончике из легкой кисеи, но и рассвет за высоким окном, тяжелые драпировки балдахина, мебель, разбросанная одежда. Все это принадлежало привычной реальности, не имевшей ничего общего с непонятным кошмаром.

Элвиг наклонилась к нему, легонько провела кончиками пальцев по щеке:

— Надеюсь, это не из-за меня кошмары снятся?

Он помотал головой.

— Вот и прекрасно, — сказала она, с самым невинным видом плюхаясь рядом в своем скудном одеянии. — А то кто тебя знает, пришельца из других миров… — и уютно устроила голову у него на плече. — Что за немой вопрос у тебя в глазах?

— Я только сейчас стал соображать… — проговорил он, крутя головой и усмехаясь. — Гостиница, конечно, роскошная, но вряд ли ее владельцы способны в считанные минуты доставить в номера и разнообразные наряды, совершенно по мерке гостям… А вон там, в шкафу, висят еще платья, и наверняка любое на тебя сшито, ручаться можно…

Она смешливо оглянулась на распахнутую дверцу высоченного тяжелого шкафа, опустила глаза с гримасой деланного раскаяния:

— Ну, виновата, виновата… Это, в самом деле, мои комнаты, я тут живу уже давно. В доме меняют полы и обивку на стенах, не могла же я везти тебя туда. А своих дворцовых комнат я терпеть не могу, там лет сто назад кого-то убили. Привидения не являются, но все равно неприятно. Между прочим, гостиница и в самом деле забита, тут я тебе не соврала. Уж извини, что я тебя совратила самым бесцеремонным образом, ладно? Что-то не похоже, чтобы ты был этим удручен. Как только я тебя увидела, так и решила… Ты ведь простишь скверную девчонку? Если нет, я с собой покончу у тебя на глазах, и тебя всю оставшуюся жизнь будет терзать совесть… Или — нет? Или — наоборот? — она приподнялась на локте и смешливо заглянула в лицо: — Может, ты как раз будешь потом цинично хвастать в кругу таких же вертопрахов, что из-за тебя проткнула себя кинжалом потрясающая красавица самого что ни на есть древнего рода? Знаю я мужчин…

— Не надо себя протыкать.

— Значит, ты не сердишься…

Он усмехнулся:

— Может, в гостинице и нет никакого Сторри?

Ее зрачки сузились совершенно уж по-кошачьи:

— А вот за такое я могу и обидеться… Сторри здесь, на втором этаже. Делами службы я бы пренебрегать не стала. Я всего лишь самую чуточку отступила от истины. Он уже был здесь, когда мы приехали. Но, как мне доложили, к нему проскользнула его нынешняя подружка. А привычки Сторри нам прекрасно известны. В этом случае он проваляется в постели до полудня, так всегда было. И потому я решила, что утро вечера мудренее. Он все равно никуда от нас не денется, мне бы донесли, если бы он покинул гостиницу. А мы ночью все равно не стали бы ничего предпринимать. Прости за прямоту, но я не думаю, что ваши люди находятся в таком положении, что их могут спасти предпринятые парой часов раньше усилия. Что-то мне подсказывает: или лишние несколько часов для них не играют никакой роли или… Ладно, все равно это выйдут пустые гадания, но о службе я помню. Мне тоже хотелось бы поваляться до полудня, да и тебе, наверное… Придется вставать. Мы его застигнем разнеженным, не ожидающим гостей… Одевайся.

Она проворно спрыгнула с постели и направилась к стулу, на котором развесила свое мужское платье. Поручик смотрел ей вслед растерянно и тоскливо. Очень уж легко получилось, что он изменил жене, которую без всяких книжных красивостей любил пылко и беззаветно. Конечно, у него был приказ… И тем не менее он, как ни прислушивался к своим чувствам, не ощущал настоящего стыда и раскаяния. Что-то похожее покусывало, но вот именно что легонько. Может, все дело в том, что этот мир и населяющие его люди некоторым образом нереальны? Не принадлежат его временам, его миру? Или он таким образом подыскивал удобные оправдания?

Вздохнув, он встал и потянулся за штанами, — Элвиг одевалась стремительно, в нешуточной спешке.

Глава IX

Дичь и охотники

Вычурная, начищенная дверная ручка послушно опустилась вниз под легким нажимом, но дверь не поддалась. Девушку это ничуть не обескуражило: она достала из кармана длинный железный стержень с какими-то хитрыми бородками на конце, сунула в замочную скважину и принялась сосредоточенно им орудовать, склонив набок голову и высунув от усердия кончик языка.

— Мне на этот раз тоже что-нибудь изобразить? — осторожно поинтересовался поручик.

— Нет уж, — сказала Элвиг. — Стой в сторонке с грозным видом, и только. Этого субъекта я давно знаю, это тебе не старый трусоватый антикварий… Ага!

Дверь чуточку отошла.

— Ну конечно, — сказала Элвиг, — вы чересчур самонадеянны, чтобы запираться еще и на задвижку… Пошли.

Они оказались в роскошной прихожей и притворили за собой дверь. Стояла тишина. Не раздумывая, Элвиг сунула в рот два пальца и свистнула так, что на сей раз ей позавидовали бы не просто голубятники, а разбойничьи атаманы. У поручика даже в ушах заломило.

Подобный экстравагантный способ давать о себе знать действие возымел моментально: открылась дверь, показался высокий мужчина в бархатной домашней одежде наподобие роскошного халата. За его спиной маячило запахнувшееся в кисейный пеньюар очаровательное белокурое создание со вздернутым носиком и глупыми глазищами.