Я им не воспользовался.
Меня вдруг пронзила мысль, что из всего сказанного в это утро только моя последняя реплика содержала смысл. И я не отказался бы от нее за все деньги на банковских счетах Роберта Асквита. Деклан Макбой был именно тем, кем я его назвал, и я не понимал, с какой стати мне терзаться угрызениями совести. Не то чтобы я ничего не боялся, но хуже того, что со мной уже случилось, произойти ничего не могло. Допустим, мистер Тредстоун исключит меня из школы — ну и что? (Снова перейду на домашнее обучение, что в смысле учебы намного лучше.) Допустим, Деклан Макбой снова меня поколотит — чем только еще раз докажет, что я прав. Я вдруг понял, что больше не боюсь Боя. Зеленовато-бледный, с фингалом и трусливо бегающими глазками, он предстал передо мной тем, кем был, — ничтожеством. Поэтому я не отказал себе в удовольствии повторить, что он мудак, а в конце заключительным аккордом добавил наш школьный девиз: Ex Veritas Vires.
У Боя прямо челюсть отвалилась. Мистер Тредстоун вскочил из-за стола, как ужаленный.
— Макбой, выйдите из кабинета! Вудс, ни слова больше! Ни звука!
И он разразился нотацией — вдохновенной, но слишком длинной и не сообщившей мне ничего нового. Завершив свою речь, мистер Тредстоун позвонил маме в салон, и мама стала упрашивать его проявить снисхождение, ссылаясь на мою болезнь и неизменно высокую успеваемость. Они сторговались на том, что в течение недели я буду оставаться после уроков, плюс дома мне вставят по первое число — и по сравнению с тяжестью моего проступка это было очень мягкое наказание. Боя тоже приговорили к оставлению после уроков, но всего на один день. Словечко, которым я его наградил, было в пять раз обиднее, чем любая его пакость, причиненная мне.
К вечеру эйфория улетучилась. Ее сменили изнеможение и подавленность. Мне снова не хватало слов. Я так и не придумал, что скажу мистеру Питерсону. До возвращения мамы с работы оставалось два часа. Я догадывался, что в ближайший месяц (на самом деле два) она не выпустит меня из дома. Чем больше я размышлял, тем яснее становилось, что мне нет оправдания. Я мог рассказать, как все произошло, мог попросить прощения, мог даже в красках описать, какие страдания мне пришлось пережить, но это ничего не изменило бы. Факт оставался фактом, и он был ужасен.
Когда я подходил к стражам-тополям, в горле у меня стоял ком. А когда мне навстречу распахнулась дверь, меня окончательно покинули остатки красноречия.
— Кажется, я потерял вашу книгу, — сказал я.
Мои слова прозвучали глупо и нелепо, но других у меня не нашлось. Я не обладал маминым умением сообщать плохие новости. Но главное, я торопился признаться в случившемся, пока хватало храбрости.
Мистер Питерсон потрясенно моргнул.
— Как потерял?!..
Я молчал: казалось, мне парализовало голосовые связки.
— Вот так взял и потерял?..
— Я…
— Ты же знал, что эта книга значит для меня! — Мистер Питерсон схватился за голову, словно у него началась сильная мигрень.
— Я не виноват, — пробормотал я. — Я ехал в школьном автобусе…
— Ты взял ее в школьный автобус?!
Только сейчас до меня дошло, какую жуткую безответственность я проявил. Действительно, виноват в случившемся был я, я один.
— Мне очень жаль, — сказал я. — Я знаю, что словами ничего не исправить. И книгу ничто не заменит.
— Еще бы ты не знал! Господи, какой же я был дурак!..
Я не знал, что ответить.
— Иди домой, — сказал мистер Питерсон. — Видеть тебя не хочу.
Я даже не пытался объяснить ему, что на самом деле произошло. Просто повернулся и побежал. Я бежал до самого дома.
Глава 12
Пирсинг
Следующие восемь недель перед летними каникулами я провел под домашним арестом в его худшем варианте, на какой способна только моя мама. Поскольку за мной числилось целых три совершенных одно за другим преступления — вандализм, драка и употребление ненормативной лексики, — никто не верил в искренность моего раскаяния. Мама посадила меня под замок. Утром отвозила в школу, по вечерам забирала. Иногда присылала вместо себя Жюстин, а пару раз напрягла и Сэм. Абсолютно всем это было жутко неудобно. Жюстин и Сэм, правда, не жаловались и вели себя со мной неизменно дружелюбно, но я-то понимал: они убеждены, что я должен как можно скорее исправиться. В том, что касалось моих проступков, они выступали единым фронтом с мамой.
— Драки не решают проблем, — говорила мне Жюстин. — Только создают новые.
— Знаю, — отзывался я.
— А еще это слово… Фу, мерзость! Оно, между прочим, унижает человеческое достоинство!..
Мама, разумеется, прочитала мне лекцию о возмутительных коннотациях бранного слова. Сэм тоже поучаствовала, хотя обычно она занимала более умеренную позицию.
— Это вульгарное, отвратительное, возмутительно обидное ругательство! — сказала она, чем изрядно меня озадачила.
— А по-моему, ругательство как ругательство.
Сэм посмотрела на меня с укором, как бы требуя не прикидываться дурачком, а затем спросила:
— Ты правда не понимаешь, почему оно унизительное и обидное?
Я снова задумался, а потом признался:
— Боюсь, что нет. По-моему, обижает интонация, а не само слово как таковое.
Сэм заставила меня повторить последнее предложение, а потом сказала, что нечего выкручиваться.
— Но не я же сделал это слово обидным! — расстроился я.
После школы мне больше не дозволялось дожидаться маминого возвращения с работы дома. Приходилось торчать в салоне: в будни по два часа, а по субботам — целых девять. Что, разумеется, тоже причиняло всем страшные неудобства. В это же самое время у Жюстин и Сэм впервые в жизни начались какие-то «проблемы», в суть которых меня не посвящали. Мама ограничилась комментарием, что у них «трудный период». Видимо, поэтому Жюстин казалась немного не в себе — факт, не ускользнувший от моего внимания. Иногда она выглядела совершенно потерянной, словно и в самом деле переместилась в одну из иных плоскостей бытия, о которых так любила рассуждать мама. Частенько, когда она приходила забирать меня из школы, я замечал, что глаза у нее покраснели и опухли. Лично на меня все это производило довольно тягостное впечатление, о чем я и доложил маме.
— И то правда, — согласилась мама, но тем все и ограничилось.
В общем, Жюстин хандрила, мама хандрила, Сэм тоже хандрила, соответственно и у меня настроение было хуже некуда. Первые дни я ходил как пришибленный, а потом затосковал от скуки. Мама пыталась занять меня каким-нибудь делом — например, поручала рассортировать чеки, но по большей части делать мне было решительно нечего. Я сидел в углу — самом дальнем — за кассой и исподтишка разглядывал приходящих и уходящих посетителей.
