Когда мне кажется, что чувства вот-вот хлынут через край и я ищу всех доступных мне чувственных наслаждений, действительно ли я этого хочу? Если бы я вдруг почувствовала влечение к какой-нибудь женщине на улице или к мужчине, с которым протанцевала всего один танец, смогла бы я и вправду удовлетворить свое желание? И существует ли желание вообще? В следующий раз, когда меня охватит такое чувство, я не стану ему сопротивляться. Я должна узнать.
Сегодня вечером я отдалась тоске по Генри. Я хочу его и хочу Джун, а ведь именно Джун убьет меня, это она отнимет у меня Генри, она возненавидит меня. Я хочу, чтобы Генри обнял меня. И я хочу, чтобы Джун застала меня в его объятиях — только это заставит ее страдать. А потом будет страдать Генри, когда она завладеет им. Я хочу написать ей и умолять, чтобы она вернулась, потому что я люблю ее, потому что хочу отказаться от Генри в ее пользу. Это будет самый большой и ценный подарок, который я могу ей сделать.
Каждую ночь Хьюго раздевает меня, как в первый раз, как будто я для него новая женщина. Мои чувства беспорядочны, я не могу в них разобраться. Мои сны не говорят мне ни о чем, кроме того, что я боюсь снова оказаться на пороге самоубийства.
Никто не излечивается просто течением жизни и любовью, но, может быть, я исцелюсь? Хьюго иногда лечит меня. Сегодня мы ходили гулять в поле. Мы сели на траву под вишнями, на нас светило солнце, и мы болтали, как два влюбленных подростка. Генри тоже исцеляет меня. Он поднимает меня на своих могучих руках, руках великана. И поэтому в иные дни я верю в себя.
Хьюго уехал и, уезжая, так печально и обреченно меня поцеловал. Все вокруг меня напоминает о нем — мелкие вещицы, говорящие о его привычках, о его недостатках, о его божественной доброте. Письмо, которое он забыл отправить, его изношенное белье (он никогда ничего себе не покупает), его записки с перечнем дел, мяч для игры в гольф, который напоминает мне о его вчерашних словах: «Даже гольф меня не радует, потому что я предпочитаю быть с тобой. Все это — часть моей чертовой работы». Я смотрю на его зубную щетку, на открытый тюбик зубной пасты, на недокуренную сигарету, на его костюм, на ботинки. Едва я успела поцеловать его на прощание, едва зеленые ворота закрылись за его спиной, как я уже сказала Эмилии:
— Почисти мое розовое платье и выстирай шелковое белье. Возможно, я на несколько дней уеду в гости к другу.
Вчера я не забыла обласкать и Эдуардо, и от этого он, должно быть, вырос, по крайней мере, на два фута. И в тот же вечер захотела раствориться в Хьюго, оказаться в тюрьме его рук, укрыться в его доброте. В такие моменты страсть и возбуждение кажутся неважными. Я не могу выносить ревность Хьюго, но он уверен в моей любви. Он говорит:
— Я никогда не любил тебя так сильно, я никогда не был с тобой так счастлив. Ты — вся моя жизнь.
И я знаю, что люблю его так сильно, как только могу любить, что он единственный, кому я принадлежу навсегда. И все-таки три дня я отчетливо представляла себе жизнь с Генри в Клиши. Я говорю Хьюго:
— Пожалуйста, присылай мне телеграммы каждый день.
А ведь меня может не оказаться дома, чтобы их прочитать.
Я сбежала. Моя пижама, расческа, пудра, мои духи — все это теперь в комнате Генри. Я обнаружила в Генри такую глубину, что даже удивилась.
Мы гуляем в Клиши. Он показывает мне улицу, людей, жизнь. Я иду, как лунатик, а он вдыхает аромат улицы, он наблюдает, его глаза широко открыты. Он показывает мне проститутку с деревянным протезом, которая стоит у кинотеатра «Гомон палас». Он не знает, что значит жить в мире, где единственный отчетливый персонаж — это собственное «я», о чем хорошо знаем мы с Эдуардо. Мы сидели в нескольких кафе и разговаривали о жизни и смерти, как их понимает Лоуренс.
Генри говорит:
— Если бы Лоуренс жил…
Да, я знаю, как заканчивается это предложение. Я бы полюбила его. Он бы полюбил меня. Генри в подробностях может представить изменчивый интерьер моего кабинета. Фотографии Джона. Его книги. Фотографии Лоуренса и его же книги. Акварели Генри и его рукописи. Некоторое время мы с Генри сидим и с горькой иронией размышляем о нашей жизни.
Эдуардо сказал, что Генри непредсказуем — и в жизни, и в творчестве. Так и есть. В противном случае он был бы аналитиком. И тогда не представлял бы собой такую живую, хаотичную силу.
Когда я рассказала Генри о Джоне Эрскине, он удивился моему святотатству. Джон, человек, которого так уважал Хьюго. Я спокойно отвечаю:
— Может быть, это и кажется святотатством, но все же посмотри, как все естественно: я любила в Джоне то, что было связано с Хьюго.
Мы с Фредом в два часа ночи сидели на кухне в Клиши, ели, пили и много курили. Генри пришлось подняться и умыться холодной водой, промыть свои чувствительные глаза маленького немецкого мальчика. Я не могла этого вынести и сказала:
— Генри, давай выпьем за окончание твоей работы в газете. Ты никогда больше не будешь этим заниматься.
Казалось, мои слова обидели Фреда. У него сразу испортилось настроение. Он пожелал нам спокойной ночи. Я пошла в комнату Генри.
Раздеваясь, разговаривая, складывая одежду на стул, мы наслаждались временем, которое проводим вместе. Генри очень понравилась моя красная шелковая японская пижама, которая так странно выглядела в просто обставленной комнате, на грубом одеяле.
На следующий день мы узнали, что Фред не ночевал дома.
— Не воспринимай его слишком серьезно, — сказал Генри.
Мы вместе позавтракали в пять часов, потом я сшила серые занавески, а Генри прибил к стене гардинный карниз. За обедом тет-а-тет мы пили анжу, было очень весело. Рано утром я уехала обратно в Лувесьенн.
Когда я вернулась в Клиши, Фред был дома, крайне печальный. Мы пообедали в полном молчании, я чувствовала себя очень несчастной. Чтобы доставить мне удовольствие, Фред справился с хандрой и воскликнул:
— Давай что-нибудь предпримем! Поедем в Лувесьенн!
И мы уехали.
Я чувствую, как волшебство моего собственного дома успокаивает меня; вот мы сидим перед камином. Это один из тех моментов, когда дом излучает очарование, а огонь в камине успокаивает. Я могу расслабиться и ощутить себя частью этих стен. Мне приятны обожание и любовь находящихся рядом со мной мужчин. Я теряю бдительность и веду себя так, будто у меня нет от них секретов. Я открываю железные шкатулки и показываю им свои ранние дневники. Фред хватает первую тетрадь и начинает смеяться и плакать над ней. Генри я дала красную тетрадь, в которой все — только о нем. Так я еще никогда не делала. Я читаю через его плечо.
Мы с Генри ждем поезда на платформе. Дождь только что омыл деревья. Земля источает ароматы, как женщина, которую мужчина вспахал и засеял. Наши тела тянутся друг к другу.
