Непрядов понимал, что едва ли и ему тоже удастся переубедить Широбокова в том, что он глубоко заблуждается в отношении своего «протеже», набиравшегося теперь в Ленинграде академической мудрости. Не таким был Гаврила Фомич, чтобы поверить не командиру лодки, которым он гордился как своим учеником и воспитанником, а какой-то военторговской продавщице, разведённой мичманской жене, к тому же оскорблённой тем, что её бросили.
Единственная надежда была теперь на комбрига. Анатолий Петрович Струмкин, как и сам Непрядов, вернулся в бригаду после долгого перерыва и никоим образом не был связан с прежним разбирательством в отношении Муранова и Обрезкова. Этим, главным образом, занимался прежний комбриг, давно ушедший в запас. Можно было бы попытаться объяснить Струмкину истинную суть и подоплёку происшедшего уже в свете новых обстоятельств, открывшихся после раскаянного признания Ирины Марковны. Но вся загвоздка была в том, захочет ли комбриг пойти наперекор начальнику политотдела и не согласиться с его мнением на этот счёт. Велик был риск и самому Непрядову впасть в немилость. Но теперь он меньше всего о себе думал. Сама судьба давала реальный шанс хоть как-то оправдать Кузьму, и стоило драться за своего дружка, чего бы это ни стоило. К тому же и на помощь Вадима, в чём Егор не сомневался, всегда можно было рассчитывать. «Дед сказал бы: не пожалей живота за други своя…», — подбадривал себя Непрядов и тем самым ещё больше укреплялся в мысли всеми силами помочь Кузьме.
13
Подготовка к автономному плаванию шла на лодке полным ходом. Внешне это походило на суматошную муравьиную возню, когда необходимо было впрок пополнить запасы на зиму для всего муравейника, каким представлялась стоявшая под погрузкой лодка. Торпедисты через погрузочный люк осторожно заталкивали в чрево первого отсека густо смазанные тавотом торпеды, мотористы впрок, «под завязку», накачивали соляркой топливные цистерны, боцманская команда резвой рысью таскала по сходням и трапам всевозможный харч, доверху наполняя им расположенную в трюме провизионку. Можно было представить, как тяжело распирался подводный корабль рёбрами шпангоутов, насыщаясь всевозможными ящиками, мешками, коробками, банками.
Даже бывалому командиру перед автономкой, как непутёвому курсанту пред экзаменами, вечно не хватало на подготовку одного дня. В оставшееся время нужно было еще сходить на мерную линию и определиться с поправками к показаниям лага, а потом, как водится, провести предпоходное контрольное погружение. Непрядову надо было еще лично проследить, чтобы перед самым отходом в море команда помылась бы в бане, устроила бы «постирушки» своим нехитрым флотским пожиткам и чтобы интенданты не забыли бы всем на автономку выдать бельё разового пользования. Поход всё-таки предстоял дальний. Масса и других неотложных дел сваливалась на плечи Непрядова, от которых, разве что, впору на части разорваться. Он же во всей этой предпоходной суете оставался верен себе, поспешая не торопясь, дабы ничего не упустить, всё предусмотреть и предугадать.
Задание на этот раз предстояло выполнить не совсем обычное. К тому же, в обстановке скрытности действий и строгой секретности. Комбриг по этому поводу долго беседовал с Непрядовым с глазу на глаз. Ни в самом экипаже, ни в бригаде и уж тем более в поселке — никто не должен был знать, куда и с какой целью лодка Непрядова уходила в море. Неопределенным был и срок её возвращения. Задача поначалу ставилась лишь в общих чертах: прибыть к установленному сроку в заданный квадрат, расположенный в Западном полушарии и занять позицию ожидания. Действовать же предстояло согласно полученному предписанию. А содержалось оно в запечатанном сургучом конверте. Вскрыть его Непрядов должен был в урочный час, но не ранее, чем лодка окажется далеко в море. Можно было лишь предполагать и догадываться, какой приказ содержался под пятью сургучными печатями.
Подготовка к выходу в море уже заканчивалась, когда судьба преподнесла новый сюрприз. С переломом ноги в госпиталь увезли старпома Тынова. Споткнулся тот, как водится, сам того не ожидая — всякой каменистой крутизны между пирсом и посёлком хоть отбавляй. Непрядову доложили о случившемся, когда корабельный боевой расчёт направлялся в кабинет торпедной стрельбы, где комбриг вместе с начпо должны были окончательно убедиться в степени готовности к «бою-походу» корабельных «мозговиков». В бригаде так было заведено: перед выходом в автономку непременно проводилась на тренажёре контрольная торпедная атака.
«Что ж, нет худа без добра…» — решил про себя Егор и приказал прибывшему по его срочному вызову Кузьме Обрезкову занять в составе КБР место старшего помощника.
Кабинет торпедной стрельбы, где размещался тренажёрный комплекс, напоминал собой нечто среднее между школьным классом и зрительным залом небольшого кинотеатра. В центре просторного помещения располагались в несколько рядов столы и стулья, откуда можно было наблюдать и делать необходимые записи о том, что происходило на широком, ярко освещённом экране. По нему перемещались силуэты подводной лодки и противолодочных кораблей, изображая различные перипетии «морского боя». Сами силуэты приводились в действие лучами проекционных аппаратов из корабельных рубок, фанерные макеты которых находились напротив экрана, в противоположном конце зала. На этом тренажёре можно было смоделировать множество различных типовых ситуаций, с которыми экипаж мог бы столкнуться в действительном подводном плавании. И можно было только гадать, какую головоломку на этот раз им подбросит комбриг, любивший до предела усложнять предлагаемую для решения задачу.
В кабинете стоял привычный полумрак, напоминая собой обстановку в центральном посту перед началом торпедной атаки. Непрядов специально просил мичмана, заведовавшего кабинетом, убрать лишнее освещение, чтобы приблизить ситуацию к реальной. Но был в этом и другой, скрытый резон, на что именно сейчас Егор особенно надеялся…
Весь корабельный боевой расчёт находился уже на своих местах, в одной из рубок. И только Непрядов, в ожидании начальства, медленно расхаживал по проходу между столами. Он давно уже отучился переживать и волноваться на подобного рода проверках, поскольку хорошо знал свою лодку и надеялся на свой экипаж. «Что ж, хитёр Антон Петрович, — думал он о комбриге, — так ведь и мы не лыком шиты». Предвкушение азарта боевой схватки даже веселило и радовало, поскольку Егору всегда были по душе умелые «противники», у которых всегда стоило чему-либо поучиться.
