Но экран потому и светиться, что те, кто в нем, насобачившись, не видят сидящих перед ними. Значит, все можно: и тем, и другим.
И потому Кулистиков чувствовал себя свободным. Еще бы…
Он делал то, что говорят и ему никто в этом не мешал.
Однажды, когда с ним ничего не происходило, а это значит, ничего не происходило в мире, только где-то далеко и с кем-то, да и то — на экране, он купил новые туфли из крокодиловой кожи и поехал в них на службу. Работать.
Туфли были не то, чтобы красивые, но очень дорогие. Лакированные, как действительность. И значит, престижные.
Когда он вошел в здание и направился к лифту, охрана и случайный народ останавливались и смотрели ему вслед, что правильно. Кулистиков знал, что начальник не должен смотреть по сторонам и ловить взгляды. Это ему должны дышать в спину и стараться попасть на глаза, не предвзято.
Он поднялся к себе в кабинет, у дверей которого уже стояли те, кому что-то надо. По должности, по делу или по их жизни. Короче, по ранжиру. Увидев его, они все вытянулись и подтянулись. В моде была молодость или на чей-то худой конец — моложавость. Секретарь, с папкой наперевес, гончей, уже ждала своей первой очереди.
И все-таки, Кулистикову было грустно. Он сел в кресло, выпрямил ноги, потянулся было к бумагам и не удержался — глянул на туфли.
— Жмут, — по-чеховски, коротко подумал он и онемел.
Там, внизу, кожа, расползаясь по квадратикам, лопалась и сворачивалась. Из-под нее уже медленно, но верно, вылезали, враспашку, длинные крюкообразные когти. Ноги сами расходились в стороны и длинный, но мощный, хвост произрастал прямо из его седалища. Главной точки опоры любого прагматика.
— Я же не курю, — последнее, что подумал он, хватая на столе ручку с золотым пером, ценный подарок, зелеными и уже шершавыми лапами….
Сбоку, с автоматически включившегося экрана, кто-то начальственный сурово щупал испуганную, полумертвую от успокоительных уколов беременную тигрицу, на сносях, и кричал, что он — настоящий мужик.
Другой, рядом, применял к ней труднопроизносимые нанотехнологии.
В утреннем нимбе нечерствеющих вчерашних новостей жизнь продолжалась и без него. Какая — никакая.
Кулистикова хоронили в закрытом, как власть, гробу. Но с музыкой.
Массовку согнали приличную, отметиться. Но уже подсуетились и те, кто должен был сказать своих пару ласковых и еще растерянные, но целеустремленные, его подельники по службе.
Не по сезону пахло весной. Солнце светило, как кому-то повышение.
— Свято место пусто не бывает, — прагматично сказал один из приближенных к гробу и, скупо оглядев тех, кто рядом, подцепил, прицелившись, ногой бездомный камушек.
Туфлей из крокодиловой кожи…
Жизнь как чудо (Беларусь)
Роза Михайловна уже давно никому не верит. Точнее, не напрягается по этому поводу. Какая разница, что говорят и о чем пишут. Верить или не верить — это прерогатива молодых. То есть тех, кому еще нет восьмидесяти. А ей все равно. Ей уже больше. Что, само по себе, означает все меньше и меньше. Но кому и зачем это объяснять?
Единственное, во что верит Роза Михайловна, так это в жизнь, как чудо. В то самое чудо, которое дважды произошло с ней очень-очень давно, когда она была еще девочкой. И звали ее Розочкой.
Они жили в небольшом белорусском городке недалеко от столичного Минска. Отец был директором мастерских, а мать… Мать работала по дому, потому что, кроме Розочки, у нее были еще двое, сын и дочь. Тоже маленькие. Мама же была молодая. Розочка помнит, как ее одевали в школу, мерили разные платья, в основном от старшей сестры и как она солировала в хоре. И еще, вокруг почти все говорили по-еврейски.
Их городок когда-то назывался местечком, а в таких городках тогда в большинстве жили евреи. И школа была тоже еврейская. И даже их язык официально считался в Беларуси третьим государственным, после белорусского и русского. Но на это особого внимания никто не обращал.
Жили, как веками и живут люди: все вместе и одновременно — каждый по себе.
Но однажды летним днем все вокруг сначала замерли, присели, кто где стоял, а потом забегали. И говорили какое-то одно слово «война». Розочке было трудно понять, что это означает. Ее мир был, во многом, похож на мир местечковых взрослых. По кругу: дом, школа, соседи, огород, магазин, праздники. Разве что без похорон. Так и жила.
Но в те дни отец с утра до ночи пропадал на работе, мама его ждала, а некоторые соседи, собрав немного вещей, пешком потянулись на восток. По дороге уже шли люди и они вливались в общий поток. А навстречу им ехали солдаты с винтовками. Розочка помнит, как отец и его друзья пошли по хатам и говорили другим, чтобы они уходили. Уговаривали.
— Немцы, — кричал отец. — Убивают евреев. Спасайтесь. Они уже близко. Но его почти никто не слушал. Куда уйдешь из собственного дома? Уж лучше запастись продуктами и переждать, раз такое происходит.
— Это тебе надо бояться, — однажды услышала Розочка, как отец делился с мамой своим походом по квартирам и домам. — Ты коммунист. А нам чего? Власть есть власть, она всегда не к добру. Но и к ней человек привыкает. Побузят — и утихнут.
Мама не решилась идти с тремя малышами пешком в неизвестность, на восток. Отец и не настаивал. Он верил, что армия скоро прогонит врагов. Но, когда на окраине городка появились немецкие мотоциклисты, ушел вместе с небольшой группой товарищей в лес. Они уже приглядели там место для лагеря, достали оружие, чтобы переждать и воевать, пока не вернутся наши. Розочка помнит, как в городок вошли немцы. Но не остались, а двинулись дальше — на Минск.
И только через пару дней появилась новая власть и полицаи, с белыми повязками на рукаве. Они были вечно пьяные и злые. Но говорили, что рады. Видимо, пьяная злость — это и есть затаенная радость. Всем жителям приказали заново зарегистрироваться в городской управе, где еще недавно висел красный флаг, а неподалеку, в клубе, показывали фильмы и выступали артисты, из своих, местных.
Флаги, полицаи и артисты — это главные атрибуты власти. Остальные их носят, слушаются и веселятся. А потом пьют. До слез. Бесконечных, как любовь к дальнему. Чем ближе, тем ее меньше.
Та новая власть и начала с евреев. Они-то рядом, только протяни руку. Всех, а это тысячи, заставили оставить квартиры и дома, чтобы переселиться к другим, таким же, но в одной части города. Что было потом Розочка не помнит, кроме того, что они жили с несколькими семьями в одной хате, спали на полу, мало ели и не могли никуда ходить вечером.
Но это длилось недолго. Вскоре всех согнали в колонну и они пошли в Минск. Так Розочка узнала еще одно слово — гетто. Там они тоже жили с какими-то людьми, вместе, и мама уходила надолго, чтобы принести еды. Розочка тоже ходила. Через проволоку — в русский район. То есть в город, на рынок и вокруг, просить милостыню картофелиной или яблоком.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
