class="p1">Люция улыбнулась, сложила громадины-крылья и отошла к толпе.
— Алиса, — склонила голову на бок, разглядывая вытянувшуюся по струнке девчушку, ее хрупкое, тонкое тело, белую кожу с проступающими сосудами, янтарные глаза с узкими вертикальными зрачками.
Девчушка с опаской глядела на гарпию, шарахаясь от каждого движения — поворота головы, складывания крыльев, перебирания меж пальцев ремешка на больших — на вырост — штанах.
— Ты же охотница. Таких, как вы, никто не любит. Вы ничтожества, настолько слабые и бездарные, что Бог не одарил вас крыльями! Рожденный ползать летать не должен! — Люция цедила слова сквозь зубы. — А тебя я ненавижу. Слабачка. Трусиха. Плакса. Ящерка, которой я вот-вот оторву хвост. О да! Ты, как и все ящерицы, предпочтешь отбросить ненужный хвостик! Уступишь мне! Поддашься!
Алиса встрепенулась, замерла, лишь смерила крылатую чайными глазами с мгновенно сузившимися в точку зрачками. Но та продолжала, театрально маша рукой:
— Бестолковая Алиса. Мелкая, глупая, наивная. Дохлячка! Коротышка! Бездарность! — она выкрикивала слова, и ее голос, звонкий, сочный, разлетался по пустому горному полигону и обрушивался на ящерку. Каждый вскрик — как обжигающая пощечина. — Трусиха! Рева! Ябеда!
Алиса поджала губы, в янтарных глазах блеснуло море. А крылатая все говорила:
— Тебе никогда не стать главой охотниц! Ты — никто! — как громом среди ясного неба. Под дых.
— Ненавижу! — ящерка сорвалась с места. Метнулась к Люции. Увидела округлившиеся от удивления глаза, поднятые вверх руки, открывающие под удар живот и грудь.
Все смолкло. Алиса со скрипом сапог провернулась на носочке и занесла ногу для удара — в солнце меж ребер. Губы сжала в тонкую линию, глаза, полные слез, сощурила. Все тело — струна, натянутая тетива. Вся ярость, вся боль — в одном ударе.
Люция сделала лишь крохотный шажок назад и в считанные мгновения до удара точечно, резко, засадила локтем в голень Алисы.
Раздался треск. И нечеловеческий вопль, снисходящий на хрип, пронзил сами горы. Алиса упала возле Люции и вцепилась в сломанную ногу. Просипела севшим голосом. Закатанные глаза слились с белым, как мел, лицом. Все молчали.
«Ей оставалось совсем чуть-чуть. Она почти попала», — Люция коснулась ладонью ребер, чувствуя еще прикосновение ботинка. Ощущая распирающее ее удовлетворение.
Ящерица смолкла и только плакала, обняв колено. Тихо. Совсем неслышно. Уставившись в сапоги охотниц и ангелов. Она видела, что Люция отходит от нее. Чувствовала, как та становится за спиной. Ожидала удара, но даже не могла пошевелиться, защитить себя от боли, сберечь внутренности. Оцепенела.
Люция присела над Алисой, осторожно развернула за плечо и подняла. Подперев снизу коленкой, перекинула руку ящерки через плечо, уложила ноги ровнее, стараясь не потревожить голень, наливающуюся изнутри кровью. И медленно пошла сквозь толпу крылатых.
— Куда ты несешь меня? — просипела Алиса, чувствуя под пальцами плотные мышцы Люции, ощущая, как они плавно тянулись под курткой, когда крылатая перехватывала ее поудобнее.
— В госпиталь, — Люция не смотрела на ошарашенных ангелов, вдруг забывших о своей ненависти к охотницам. И они расступались перед ней, трусливо прятали глаза, шептались за спиной. Никто не посмел упрекнуть или обвинить гарпию, никому не хотелось на место Алисы.
— Но почему? — прошептала Алиса, прижимаясь щекой к плечу крылатой. Чувствуя исходящую от нее силу, уверенность и спокойствие.
— Потому, что ты впервые ударила меня.
Паутина рассыпалась, и Ева удивленно посмотрела на черные пальцы, тонущие в полумраке столовой. В голове словно щелкнуло. Крохотное сомнение устроилось поудобнее в мыслях и прошептало — «Люцифера человечнее всех, кого ты встречала». И Ева поверила.
#12…И сам Бог позавидует мне!
Нет ни рая, ни ада, о сердце мое!
Нет из мрака возврата, о сердце мое!
И не надо надеяться, о мое сердце!
И бояться не надо, о сердце мое!
Ева размотала новую паутину, но не знала, что спросить.
Ее покойный господин редко распалялся на комплименты женщинам, считая тех бесполезной тратой денег для империи — наравне с мужчинами получали и оружие, и одежду, но вряд ли их служба стоила таких затрат. И оттого признание из его уст было особенно ценно. Его заслужили только три женщины, одна из которых умерла столетия назад. Он даже хранил старый потрепанный портрет, на котором была изображена по-своему красивая дама в багряном кимоно — лицо было выбелено, чайные кошачьи глаза смотрели с прищуром, а алые губы были изогнуты в усмешке. Но больше всего Еву в женщине поразило то, что в пышной прическе из черных волос сидел паук — маленький, с блюдце, дикая тварь. Женщину Мерур звал не иначе, как Госпожа, и ничего про нее не рассказывал. Он и не показывал портрет никому, только запирался в своей галерее и созерцал — Ева лишь однажды подглядела за ним в паутину.
Вторая женщина тоже была из рода кошек. Но ее портрета не было, Мерур разве что спьяну вспоминал истории о ней и сумбурно пересказывал скорее даже для себя, чем для гостей. Он звал ее кошачьей принцессой.
И третьей была маршал империи. Он считал ее символом победы, усмехался — «Не белый голубь приносит мир, а дикая гарпия!». Мерур часто думал о ней, мало говорил, но иногда выходил в сад и тоскливо ходил по каменным дорожкам, гладил старые скамейки, повторяя под нос «Мур. Мур. Мур». Быть может, скучал, может, жалел, но никогда не забывал. Быть может, бойкая крылатая девочка в ее паутине, повторяющая его имя — на самом деле и есть та самая маршал, дикая гарпия?
Ева поняла, что хотела узнать. Мерур уже не сумел бы ничего рассказать, но паутина могла все. И провидица зажмурилась, сосредоточившись на вопросе. Люлю из прошлого не сильно-то походила на нынешнюю Люциферу, вот только почему? И провидица складывала паутину виток за витком, пока та не задрожала и не окунула паучонка в прошлое.
Ева увидела измученную девушку, подвешенную за крылья и руки к потолку. Усыпанную, как бисером — иглами и паутиной трубочек. Знала, но не верила, что это — Люция. Уже седая, с такой же пепельной кожей. Лица было не видно из-за спутавшихся волос. На запястье алело клеймо — оплавленная кожа отблескивала цифры — сто восемь.
Грот вокруг походил на лабораторию — Люция висела в свете кристальных ламп. Два ряда длинных столов уходили от нее к другим стенам. Небольшая трибуна с целой кучей рычагов и переключателей стояла у двери, за ней сидел мужчина в замызганном белом халате. Раскосые кошачьи глаза с тоской глядели
