Сестра говорила так серьезно, словно я знакома хотя бы с одним высокопоставленным коммунистом. Я только с Е.А. знакома, и то заочно.
21.11.1961
Сегодня мне вздумалось поинтересоваться у сестры, не желает ли она побывать в Таганроге. Меня в последнее время потянуло на родину.
– Сама не поеду и тебе не советую! – сказала сестра. – Ты только представь, как ты идешь по улицам, которые помнишь с детства, и не узнаешь их, представь, как ты подходишь к нашем дому и видишь, что в нем живут чужие люди…
Дальше она не смогла продолжать, а я не смогла слушать. Когда немного успокоились, смотрели мой альбом с фотографиями. У сестры почти не осталось семейных фотографий. Чемодан, в котором они лежали, украли в Ростове. Не исключаю, что сестра могла порвать их после отъезда родителей и брата. В глубине души (это несколько раз проявлялось намеками, отдельными словами) она считает себя «брошенной на произвол судьбы». Ее право.
22.11.1961
Судят двоих немцев, американских шпионов. Не понимаю, как здесь можно заниматься шпионажем, если даже в кругу друзей люди стараются не рассказывать ничего о своей работе и даже не называют ее. Фразы вроде «я работаю в «ящике» или «я работаю на номерном предприятии» исключают всякую возможность дальнейших расспросов. Я имею в виду не актеров, те не только сразу назовут, в каком театре они служат, но и все свои роли перечислят, я о научных работниках и конструкторах, которых много среди наших соседей и среди знакомых тоже встречаются. Сразу же, как я только приехала, сестра строго-настрого предупредила меня, что если человек не говорит о работе, то не надо о ней спрашивать. «Ты можешь интересоваться из любопытства или же решишь, что твой собеседник попросту стесняется, а тебя примут за шпионку, – сказала мне она. – Не забывай, что ты приехала из капстраны». Я приняла ее слова к сведению. А вот мне, как только узнают, откуда я приехала, задают много вопросов. Эти вопросы нередко бывают нескромными, а иногда – удивительными. Водопроводчик, который чинил нам кран, узнав, что я долгое время жила за границей, прищурился недоверчиво и спросил меня, как фамилия генерального секретаря американской компартии. Я и не знала, что в Америке есть компартия! Насладившись моим недоуменным молчанием, водопроводчик покачал головой и презрительно сказал: «Приедут из Нижнего Сволочка, а строят из себя иностранцев». Сестра очень смеялась, когда я спросила у нее, где находится Нижний Сволочок. «Рядом с Великими Жопами!» – сказала она. Только после этого я поняла доморощенный humour[79] водопроводчика. Таких «острословов» в Таганроге называли «сухопутными моряками».
24.11.1961
– Уйти, что ли, к Завадскому? – сказала вчера сестра. – Ирина советует.
Я уже научилась различать нюансы. – «Завадский» – то это знак расположения, «Юрочка» – снисходительное, «Юрка» – недовольство. Для меня это выглядит так – «Беллочка» – «Белла!» – «Белка».
– Он ведь, если положить руку на сердце, человек неплохой, просто его иногда заносит…
А кого из нас не заносит? Сестру не заносит? «Ой, не рассказывайте мне про лепельских евреев, я сама оттуда!» – говорила в таких случаях мама. Всех заносит, только одних редко, а других по семь раз в день, и в обычные дни, и по праздникам.
– А так он добрый, может помочь человеку без всякой выгоды для себя. Однажды один из его учеников откусил нос своей любовнице…
– Откусил нос?! – ужаснулась я. – Ты рассказываешь мне пьесу?
– Я рассказываю тебе жизнь! – строго поправила сестра. – Один из студентов театрального института откусил… точнее – укусил за нос свою любовницу, причем иностранку, чешку или польку, не помню уже. Укусил до крови, ей швы накладывали. Это случилось лет десять тому назад, где, уже не помню, кажется, в ресторане. Студент приревновал свою девчонку к кому-то, и они начали ссориться. Подробностей я не помню. Обезумев от ревности, он укусил ее за нос. Прокусил до крови, хорошо еще, что не откусил совсем. Тогда его непременно осудили бы за попытку людоедства. А так – обошлось. Завадский принял личное участие в судьбе этого оболтуса, ходил к пострадавшей, просил смягчиться и не настаивать на наказании, это же телесные повреждения, за такое сажают. Ходил сам, приводил оболтуса, умолял, и, в конце концов, она уступила, не стала настаивать на наказании. Отелло остался на свободе и даже закончил институт. Но любви пришел конец…
– Еще бы! – сказала я. – Какой ужас! Как можно любить человека после такого!
– Всякое бывает, – возразила сестра. – Правда, нос на моей памяти пытались откусить всего раз.
Ощущение, что сестра надо мной подшутила, не покидало меня. Сегодня я спросила у Нины, в самом ли деле имела место подобная история. Нина подтвердила, что все это чистая правда, и даже пообещала при случае показать мне этого «оболтуса», который давно остепенился и работает «на эстраде». Меня умиляет то, как сестра и все ее окружение произносят слово «эстрада». В их тоне и снисхождение театральных актеров, и сочувствие, и некоторое отчуждение – это тоже искусство, но не классическое. Но без эстрады было бы так скучно жить. Нельзя же всю жизнь жить одной классикой.
26.11. 1961
Мне неинтересны люди, похожие на шарманки, люди, которые все время говорят одними и теми же словами на одни и те же темы. Уже при третьей встрече это начинает утомлять. Особенно нехорошо, когда такие люди есть среди соседей. С соседями приходится видеться чаще, чем с знакомыми, некоторых встречаю по два раза на дню. И всякий раз слышу la même chanson[80]. У каждой шарманки – своя мелодия. Одна-единственная. С. жалуется на то, что ее муж «вечный неудачник». Л.А. страдает без мужчины не только духовно, но и физически (я бы на ее месте давно решила эту проблему). М.И. нахваливает Малый театр (явно надеясь, что я передам его слова сестре и ей это будет неприятно). К. жалуется на то, что муж ей изменяет, и говорит до тех пор, пока ее хмурая родственница (никак не пойму, кто она ей – старшая сестра, тетка?) не уведет ее. Л.Н. жалуется на очередного любовника. Н.В. раздражает меня бесконечным повторением одной и той же шутки, он, якобы приняв меня за сестру, назначает мне вечером свидание или говорит нечто фривольное, а потом театрально удивляется: «Ах, это вы, Изабель! Прошу прощения!» Изабель – это не по-русски и не по-французски, это parler français a la Berditchev[81], как говорили раньше. Сестра моя не такая. У нее есть любимые темы, но она не любит повторяться.
30.11. 1961
– К нам сегодня приезжал какой-то начальник из управления культуры, – рассказывает сестра, вернувшись из театра. – Собрали всех в зале, на сцене сделали президиум из трех болванчиков и одного начальника. Ну и невежда. Митрофанушка Митрофанович Митрофанов! Начал расспрашивать нас о наших творческих путях, вехах и достижениях. Я упомянула, что когда-то, в юности, играла итальянскую певицу в пьесе Шелдона, а он наморщил лоб и спросил: «А разве в «Школе злословия» есть итальянская певица?» И усмехнулся гаденько, давая понять, что поймал меня на лжи. Как тебе такой цимес? Он путает Шелдона с Шериданом и еще ловит меня на лжи! Мне захотелось отомстить. «Простите, – говорю, – склероз. Это я в «Короле Лире» итальянку играла». Краем глаза наблюдаю за нашими – кто губу закусил, кто сморкаться начал, а этот невежа лобик разгладил и сказал: «То-то же!» Строго так сказал, разве что пальцем не погрозил. Люди! Покажите мне итальянскую певичку в «Короле Лире»! Я на край света дойду босиком, чтобы увидеть ее! И такие люди делают вид, что руководят культурой! Его не то что к культуре, его к физкультуре подпускать нельзя – все завалит! Помню, как в Сталинграде один такой комиссар от культуры путал Гомера с Гоголем, а когда его поправляли, говорил, не смущаясь: «А, одно говно!» И такие люди учат нас репертуару и всему прочему! Если бы на сцене висело бы ружье, то я из него немедленно бы застрелилась, так тошно мне было сегодня на этом дурацком собрании!
