но и помогать им находить утешение. Впрочем, поиск великой миссии, предназначения, как проявление общечеловеческого стремления к детерминизму, зачастую остро проявляется в этом возрасте. А подкрепленный патологией – представляет особенный интерес.
Но именно эта особенность привела ее к гибели.
Тем не менее следует отметить, что события не приняли бы настолько драматичный оборот, если бы не воззрения пани Ковальской, директрисы пансиона Блаженной Иоанны. Все же нельзя преуменьшать роль человека, в чьих ладонях лежат девичьи судьбы.
Судьба не слишком ласково обошлась с этой женщиной, впрочем, как и со многими другими. Но ей удалось встать на ноги, подняв на плечах собственное дело. Капитал, оставшийся от мужа, она полностью вложила в пансион – ремонт, наем наставниц и хвалебные статьи, разлетевшиеся по журналам. Позже появились и другие, кто захотел вложиться в закрытую школу. Малгожата Ковальская – человек, построивший себя сам, сложивший личность по кирпичику, не сгибаясь под тяжестью ответственности. Но именно постоянные испытания воли иссушили ей душу, сделав непримиримой к чужим слабостям.
Превыше всего пани Ковальская ценила три вещи: догмы, дисциплину и деньги. То есть все то, что чуждо юности, только если она ничем не изуродована.
Так появилась система наказаний, не противоречащая закону. Нельзя бить? Но можно унизить. Раздавить, уничтожить, разобщить.
Самих девочек, когда они начинали превращаться в девушек, полагала больными чем‑то вроде кори. По ее мнению, они нуждались в контроле, изоляции и игнорировании капризов. К «капризам» относилась любая мелочь: от ежемесячных недомоганий до дерзкого взгляда, а дерзостью считалось все, что не окрашено смирением и виной. Если подвести итог, то пани Ковальская, при всех ее достоинствах, была самым неподходящим человеком, которому можно было доверить свою дочь или воспитанницу.
Моим крапивным принцессам в ту пору исполнилось пятнадцать лет. Развернувшись, их листья наткнулись на стеклянный купол и пристальный, неприязненный взгляд над ним.
Правила можно не нарушать или обойти на цыпочках, когда знаешь о них достаточно долго. Сложнее всего заставить слушаться непокорные мышцы лица, так и норовящие показать истинные эмоции; погасить гнев в глазах; удержать рвущийся голос. И чем сложнее было им контролировать себя, тем строже становился контроль. Пани Ковальская вполне справедливо считала пансионерок третьего года обучения самыми нестабильными, даже опасными, а потому приставила к ним сестру Беату.
Плотная, как бочонок, с мощными руками и цепким взглядом глубоко посаженных бледно-желтых глаз, – она была повсюду. Сестра Беата сидела с вязаньем на каждом уроке, вставляя замечания и одергивая девиц за каждую мелочь. Она обходила спальни, вторгаясь в самый сонный час, с ворчанием подтыкая одеяла и укладывая поверх них руки девочек – строго вдоль тела. Монахиня могла в любой момент зайти в умывальню, чтобы удостовериться, что никто не раздевается полностью и не слишком пристально смотрит на себя в узкие зеркальца, размещенные над эмалированными раковинами.
Если кто‑то из девочек хоть немного не соответствовал ее строгим правилам, она уволакивала их в свою нору, в свою келью, пустота которой вызывала животный страх, и часами читала нотации, ставила на колени, поднимала с колен, заставляла молиться, просить прощения и чувствовать себя неправильными, уродливыми и грязными. Сестра Беата была на это способна.
Но самое ужасное, что все это она делала из любви.
– Ведь если я не буду к ним жестока, – рассуждала она вслух, – тогда девочкам грозит неминуемое падение. Они сгниют в собственных грешных телах! Погибнут! Я решительно не могу этого допустить, – заключала она и вздыхала, будто прося чашу сию минуть ее.
Уже приученные следовать правилам лишь внешне, мои принцессы с гневом осознали, что теперь школа серьезно посягает на их внутреннее, тайное.
Собираться становилось все труднее. После того как монахиня застала Клару и Марию крадущимися по коридору, она стала дремать прямо в коридоре третьего этажа на стуле. Ночные бдения сестры Беаты прекратили их встречи вовсе. Границы были нарушены, и круглые сутки они чувствовали себя совершенно беззащитными. В девичьих умах зрел протест.
– Ненавижу ее, – доверительно прошептала Магда, не поднимая головы от паркета. Звук щетки, втиравшей в дерево мастику, немного приглушал ее слова. – Ненавижу, ненавижу!
Фотографии выпускниц пансиона чопорно и неодобрительно взирали на нее из своих тонких застекленных рам на стене первого этажа. Напольные часы глухо тикали.
Клара, которая отрабатывала то же наказание, что и одноклассница, согласно кивнула. Ее щеки покраснели от усилий, волосы прилипли ко лбу и вискам.
– Если так и дальше будет, я попрошу папу, чтобы он меня забрал, – продолжила Магда, но тут же осеклась, закусив губу: – То есть когда он вернется, конечно.
Клара чуть замедлила движение своей щетки. Только чтобы показать, что она внимательно слушает.
– Но тогда, – Магдалена устало отложила щетку и села, чтобы заправить в пучок выпавшие кудри, – тогда мы больше не сможем быть все вместе. Этого я не хочу, мы ведь сестры, помнишь? И как быть? – Ее звонкий голос дрогнул.
– Все ясно, – вдруг отозвалась Клара, знаменитая тем, что говорила от силы двадцать слов в день, но только самых важных. – Нам нужно от нее избавиться.
В ту же секунду часы захрипели, будто закашлялся смертельно больной старик. Маятник отбивал пять часов пополудни, но механическая птица, запертая над циферблатом, не могла выпорхнуть наружу, только скрежетала внутри.
Магда вздрогнула.
– От сестры Беаты? – переспросила она.
Но в ответ Клара только пожала плечами. Она все сказала. Уголки ее рта радостно приподнялись, отчего лицо приняло выражение жутковатого кошачьего лукавства.
– Как у тебя все просто, – фыркнула Магда, вновь окуная щетку в банку с мастикой. – По-твоему, что – достаточно этого просто захотеть?
Клара кивнула, ее синие глаза потемнели, как вода на глубине.
– А разве мы теперь не ведьмы? – еле слышно выдохнула она, отворачиваясь.
Магда проследила за ее взглядом и заметила, как промелькнули за поворотом две тонкие и длинные светлые косицы. Мария всегда была где‑то поблизости, будто ее сердце волочилось за Кларой на привязи.
Больше девушки не обменялись ни словом. Но с того вечера неприязнь к сестре Беате стала чем‑то бо`льшим, чем возмущение властью взрослого. Это был природный враг, такой же, как филин для мыши, снующей в опавшей листве.
Мне неизвестно, как им все же удалось договориться между собой, но несложно угадать, что рано или поздно кто‑то – наверняка Дана – предложил попросить помощи у потусторонних сил. У неприкаянных.
– Но они не могут причинить зла, – защищалась Кася. – Они безобидны. Могут только говорить.
– И только с тобой, – слишком покладисто подхватила Дана.
Но решение было принято, и правила игры снова изменились. Ведовство в их мыслях из развлечения медленно, но верно превращалось в оружие против мира.
Данута снова и снова настаивала, чтобы они использовали Касину доску, пока та не сдалась. Марии было поручено отвлечь сестру Беату – та выдумала слезливую историю и удерживала монахиню в ее кабинете. Остальные собрались в средней комнате и достали из тайников белые свечи и мешочек с солью. Тогда Дана вновь взяла игру в свои руки:
– Ты, Кася, слишком добренькая. А мы замыслили такое, что тебе уже страшно, правда?
Остальные поддержали это решение, и Касе оставалось только согласиться и отдать доску в руки Даны. Та уже знала, что делать, – не раз видела, не раз пробовала сама. Но теперь
