Читаем без скачивания Белый Шанхай - Эльвира Барякина

Лора и Дэнис сбежали, отец вычеркнул их из завещания и запретил упоминать их имена. Где они были сейчас – бог весть.

Роберт замечал то, что другие не видели. Ему нравилось, как двигаются уши Лиззи, когда она ест или говорит: едва приметно – на миллиметр, может быть, два. Она замечала его взгляд, сердилась:

– Чего ты уставился?

– Просто так.

Лиззи восхищала его – ее пальцы на ногах походили на шахматные фигуры искусной работы; у нее была изумительная привычка вертеть карандаш перед тем, как взяться за рисование: в этом мастерстве ей не было равных.

Когда Роберт впервые увидел Лиззи, он словно узнал ее: «Моя супруга». Так и случилось. Даже после того, как она выгнала его из спальни, он был благодарен судьбе за возможность смотреть на ее рот: белоснежный ряд зубов и ярко-алые губы. В памяти всплывал образ: благородный фрукт мангустин. Мама рассказывала, что королева Виктория так ценила эту диковинку, что готова была отдать меру золота за меру мангустинов.

Если бы Лиззи захотела, Роберт сделал бы ее счастливой – все его желания исполнялись, достаточно сказать: «Будь!» Но нельзя вмешиваться в судьбу без позволения. Когда мать умирала от пневмонии, он заколдовал ее: «Излечись!» И вместо быстрой смерти в забытьи она получила медленное угасание от рака. Только потом Роберт понял, что мать хотела уйти: она устала. Старшие дети бросили ее, и она поняла, что была нужна им как хозяйственная вещь – полезная, но заменимая. Мать старалась освободиться, а Роберт не пустил ее.

Тем, кто желал себе счастья, было очень легко помогать. Роберт слушал крики отца, смотрел ему в глаза и мысленно говорил: «Это не твоя вина». И грозный Хью Уайер затихал.

Бриттани переставала плакать, как только Роберт шептал ей: «Все будет хорошо».

Сикх-полицейский,[36] стоявший на перекрестке на Кантон-роуд, излечивался от насморка.

Шао, слуга, выигрывал в карты десять долларов.

Друзья, коллеги и родня получали от Роберта благословение, и у них все складывалось как надо, если они того хотели.

Роберт Уайер был счастливым человеком. Он вставал до рассвета, говорил себе: «Радости мне!» – и целый час скакал на пони. Потом возвращался домой и спрашивал слугу:

– Сколько градусов на улице?

– Семьдесят восемь,[37] – гудел Шао и доставал из гардеробной костюм с биркой «78», полностью готовый для такой погоды.

Лиззи сама подбирала мужу сорочки и галстуки, каждый раз сверяясь с рубрикой «Хорошо одетые мужчины» в журнале «Vanity Fair». Она научила его, что кепка – это для занятий спортом, а фетровая шляпа – для костюма, при этом шляпу нельзя носить с фраком. Приветствуя даму, шляпу надо приподнимать, а кепку снимать.

Роберт брился, втирал в щеки «Крем-Симон», завтракал, выкуривал филиппинскую сигару и ехал благословлять служащих своей фирмы.

Вечером он направлялся в Шанхайский клуб – есть, пить и рассказывать гостям историю боя номер один:

– Шао клялся, что целый год прослужил у одного полковника и знает европейскую кухню. Но когда я взял его к себе, он изо дня в день подавал мне консервы и портвейн. Его прежний хозяин боялся дизентерии: ел исключительно тушенку и промывал желудок спиртным. Шао думал, это и есть европейская кухня! Пришлось перевести его из поваров в камердинеры.

Гости хохотали, и Роберт благословлял их.

3

Заместитель комиссара полиции капитан Хью Уайер вошел в дом сына ровно в восемь утра. Завидев его пробковый шлем, слуга, болтавшийся у ворот, понесся докладывать о госте. Дом зашевелился. Звук тяжелых подкованных башмаков по ступенькам крыльца; в высоком зеркале прихожей на мгновение показалась высокая прямая фигура в мундире с медалями. Заботливые руки приняли шлем и трость, двери в столовую распахнулись.

– Завтрак! – велел Хью. – И скажите хозяевам, чтобы спускались. Я жду.

В кухне поднялась испуганная суета, зазвенела посуда. Через десять минут на столе появились шипящая яичница желтком вверх, две полоски бекона, жареные томаты и картофельные пирожки. В расписном кофейнике подали гавайский кофе. Все было сделано так, чтобы не огорчить Хью.

Пока молодые собиралась, он призвал к себе боя номер один и расспросил о внучке. Шао трепетал и старался не встречаться взглядом со старым капитаном. Услышав, что Бриттани полюбила русскую гувернантку, Хью скривил губы и хрустнул пальцами. Шао склонился до самой неудобной позы.

– Все им баловство, – проворчал Хью. – Сделают из девчонки кокетку вроде матери.

Шао поддакнул, но так, чтобы впоследствии никто – ни гость, ни хозяйка – не мог его упрекнуть. Наконец его мучения закончились: в столовую вошел Роберт.

– А-а, явился! – закричал капитан, протягивая ему сухую желтую руку. – За кого будешь голосовать сегодня: за Америку или Японию? – Хью хотел обсудить с сыном готовящееся в Шанхайском клубе заседание Комитета по иностранным делам. – Япония – вот наш партнер на Дальнем Востоке! – говорил он и так грохал ладонью по столу, что крышка на кофейнике вздрагивала, а Шао испуганно втягивал живот.

Роберт не возражал против Японии. Сигара его мирно курилась, лицо выказывало неподдельное уважение.

– Америка прикрывает свое ничтожество христианским милосердием и хочет передать Шанхай китайцам! – гремел Хью. – Валяйте! Отдайте все узкоглазым! Через месяц от города не останется камня на камне: все превратится в зверинец. Где только американцы будут продавать свои товары – мне неизвестно.

Британское правительство никак не могло определиться, кого брать в союзники, чтобы положить конец дальневосточному бардаку, и резолюция Шанхайского клуба могла стать серьезным политическим козырем как для прояпонской, так и проамериканской партии.

В столовую вошла Лиззи. Встала в дверях, раскрыла веер и долго обмахивалась им, насмешливо глядя на капитана.

– А вас не смущает, что ваши любимые японцы тоже до некоторой степени узкоглазые? – спросила она.

Челюсть капитана задвигалась, будто он пытался раскусить что-то твердое. Он сделал вид, что не расслышал сноху:

– Мы должны брать в союзники не виляющих социалистов, а империю, способную задать китайцам хорошую трепку. Мы отдадим север Китая Японии, а Великобритании достанется центр и юг.

Лиззи уселась боком на стул, заложила ногу за ногу. Ее вышитая туфля без задника покачивалась на большом пальце. Время от времени она зевала, чем еще больше распаляла капитана.

Покончив с завтраком, Роберт посмотрел на часы и сказал, что его ждут в конторе, а на заседание Комитета он непременно поедет во втором часу.

– Так не голосуй же за Америку! – в который раз велел капитан. – А проголосуешь – я тебя знать не желаю!

– Голосуй, голосуй, – со сладкой усмешкой проговорила Лиззи.

Когда Роберт вышел, она приказала налить себе кофе. Между нею и Хью затеялся молчаливый спор: кто кого пересидит за столом?

Капитан первым не выдержал:

– Я думаю, вам надо знать, что вчера я переписал завещание.

Лиззи даже не повернула голову.

– Участок земли во Французской концессии, акции «British American Tobacco» и «Bentley Motors Limited», – смаковал Хью, – конюшня на тридцать голов, два производителя-чемпиона…

Он еще долго перебирал то, что ему удалось нажить. Богатство его было не фантастическим, но значительным. Краем глаза Хью следил за Лиззи, но без очков не мог сказать наверное, какой эффект произвели его слова.

– В Лондоне у меня имеется дом на сорок квартир, доход с которого ежемесячно вкладывается в шестипроцентные серебряные облигации, – забил он последний гвоздь. – Так вот, милая моя, вы из этого не получите ничего.

Потянувшись через стол, Лиззи сняла с мундира Хью седой волос.

– Что-то вы лысеть начали, – добродушно сказала она. – Попейте молочка – оно полезное.

– Вы мне зубы не заговаривайте! – потерял терпение Хью, но тут же усилием воли осадил себя. – Вы знаете, милочка, я человек добрый и справедливый. Пока я жив, я буду содержать вас – все-таки у бедняги Роберта нет ни пенни за душой. Но ни он, ни вы, ни, к сожалению, моя внучка Бриттани не получите наследства. И это целиком ваша вина.

Лиззи взяла яблоко и с хрустом надкусила его.

– Знаете, в чем ваша беда, сэр? – произнесла она с набитым ртом. – У вас плохо с фантазией. Вам кажется, что в этом мире все можно приобрести за деньги. Вы пришли сюда с заготовленной речью, с утра в медальки нарядились, как пудель на выставке. Ну и что вы можете купить в обмен на свое богатство? Мое уважение? Или, может, чью-то любовь? Вы помрете, и горевать по вашей светлой улыбке будет только зубной протезист. Кстати, не ходите к нему больше – у вас челюсти скрипят как заржавленные.

Хью поднялся:

– Простите меня, старика, но я скажу откровенно: вы должны показаться хорошему доктору, а потом съездить на воды. Я поговорю с вашим мужем.

И он чуть торопливее, чем пристало, вышел из столовой.