Читаем без скачивания Малолетки - Джон Харви

Сначала он подошел и открыл дверь и лишь затем вернулся за подносом. Входя, он услышал вступительную мелодию перед началом передачи «Новости в десять». Что ж, он успел вовремя.

Линн Келлог сидела в автомобиле, пристегнувшись ремнями безопасности, когда поняла, что совсем не хочет ехать домой. Достаточно было вспомнить о груде белья у гладильной доски. Дивайн и Нейлор были там, где она и рассчитывала их найти. Дивайн в углу бара, глубоко погруженный в разговор с высоким иммигрантом из Вест-Индии. Это означало, что он собирает информацию. Для Дивайна выпивка в баре с цветным была большой редкостью.

Линн взяла половину пинты горького для себя, пинту для Кевина Нейлора и присела к его столику у окна. От стены доносился электронный шум игральных автоматов, а из динамиков Фил Коллинз давал явно неисполнимые обещания. Прошедшей весной она ездила на поезде в Бирмингем, чтобы только посмотреть на него. Поездка была не ахти, но он был хорош. Действительно хорош.

— Как дела? — спросила она.

— Не спрашивай.

Она пила свое пиво и молчала. Он заговорит сам, когда придет время, или так и будет молчать. Таков Кевин.

— Все рухнуло, — заявил он неожиданно, спустя некоторое время. Она решила, что он говорит о расследовании, но быстро сообразила, что речь идет о чем-то другом. — Дебби вернулась домой к своей матери, взяла с собой ребенка и, кажется, основательно там устроилась. Черт-те что!

— О, Кевин. — Линн взяла его за руку и сжала ее. — Я понимаю.

— Это хорошо. Все всё понимают, но это ни черта не меняет.

— Ты можешь поговорить с ней. Попытаться объясниться…

— Заткнись! — внезапно выкрикнул Нейлор, и Линн отшатнулась назад, словно ее ударили по щеке. И только взглянув на лицо Кевина, она поняла, что его возглас относился к передаче по телевидению, а не к ее словам.

Фоторобот мужчины, бегавшего недалеко от дома Моррисонов, еще был на экране телевизора. Тщательно выбритое морщинистое лицо с большим носом, начинающие редеть волосы.

— Кевин, в чем дело?

— Этот тип. Я же его знаю. Я с ним разговаривал сегодня днем.

31

Когда Резнику было одиннадцать, его бабушка поскользнулась и упала в маленькой комнате, служившей им гостиной. Падая, она задела угольки, тлевшие в камине. От удара виском о каменную плиту, она ненадолго потеряла сознание и не почувствовала, как одна из искр подожгла ее платье. Мать Чарли была занята на кухне, смешивая муку с салом для клецек, добавляла воду из мерного кувшина, ложечку сухой горчицы, щепотку укропа и не сразу почувствовала, что где-то горит. К тому времени, когда она нашла где, вся одежда на бабушке полыхала, а сама она, очнувшись, не могла понять, что случилось, что это за кошмарный сон. Но это не было кошмарным сном, и крики были ее собственными воплями боли, когда горящие волосы превратили голову в огненный шар.

Мать Чарли тут же стала принимать все необходимые меры с полным хладнокровием и скоростью, которые иногда проявляются в моменты крайней необходимости. К приезду пожарников, «скорой помощи» и полиции пожар был уже потушен, оставались лишь отдельные дымящиеся очажки. Бабушка лежала у тяжелого шкафа, стоявшего вдоль боковой стены, ее тело было закутано в одеяла, они же закрывали ее обожженную, покрытую волдырями голову. Ее забрали в реанимацию, дали успокаивающее, провели противошоковую терапию и, когда состояние несколько стабилизировалось, перевели в отделение по лечению ожогов.

Почти месяц родители Чарли провели около постели. За все это время она не сказала ни слова. «Вы должны понять, — объяснял им врач, — ваша мать была травмирована, и требуется время, чтобы она поправилась». Единственными звуками были вскрики боли, когда ее переворачивали.

Чарли все это время ничего не рассказывали.

Когда бабушка наконец открыла рот и заговорила, то только для того, чтобы накричать на свою дочь и обозвать ее проституткой. Так продолжалось довольно долго: недели молчания и внезапно дикие обвинения, обычно на польском языке. Она обвиняла своих детей в том, что они отдали ее в гестапо, что ее тащат из гетто за волосы, запихивают в вагон для скота, везут в концентрационный лагерь. Она кричала, что вокруг нее пепел, что она чувствует запах горящей кожи, волос, сладковатый запах смерти.

Когда ей разрешили наконец вернуться домой, она все время проводила в деревянной качалке на кухне. Прикрыв голову шалью, чтобы закрыть клочки отросших между шрамами волос, она целыми днями раскачивалась взад и вперед. Однажды она так долго держала руку стоявшего рядом Чарли, что у него затекли ноги. При этом он не был уверен, что она знает, чьи пальцы в ее ладони, кто находится возле нее.

А затем опять приехала машина «скорой помощи» и увезла ее в другую больницу, для людей с психическими отклонениями. Там она и закончила свои дни.

По воскресеньям они ездили навещать ее на машине. Отец надевал костюм и галстук, мать — одно из выходных платьев. Они брали с собой пакет с фруктами, домашнее печенье, термос с супом. Чарли говорили, чтобы он оставался в машине и не открывал дверцы, а сами исчезали в высоком темном здании с башенками по углам и железными перилами на крыше. Когда через час они возвращались, отец покачивал головой, а мать шмыгала носом и утирала платком глаза. На его вопросы, как себя чувствует бабушка, отец предпочитал отмалчиваться, а мать сжимала губы, выдавливая из них улыбку: «На этой неделе несколько лучше, тебе не кажется, отец? Да, Чарльз, немного получше». Когда через год она заболела воспалением легких и умерла, они оба решили, что это к лучшему. На ее похороны пришли почти все жители их района. Процессия от собора до кладбища блокировала движение почти на полчаса.

Сейчас Резник вновь сидел в машине на той же стоянке. Этот вечерок в начале зимы мог бы быть и поприятнее.

Звонок доктора застиг Резника уже под вечер. Голос был нерешительный: «Нам звонил полицейский и просил меня перезвонить вам».

Свет горел лишь в одном крыле, все остальное здание стояло в темноте и выглядело каким-то запущенным. Вполне возможно, что в ближайшее время и оставшаяся часть будет закрыта, а большинство пациентов распущено по домам. Некоторых удастся пристроить, но остальным не найдется места в обществе, и Резник будет узнавать их лица на скамейках сквера повыше кафе Бобби Брауна или у фонтана на Слаб-сквер, или же между нашедшими пристанище среди окурков и плевков автобусных остановок на Лондонской дороге.

Врач, встретивший Резника, был стройный тридцатилетний мужчина высокого роста. У него были длинные песочного цвета волосы и ясные светло-голубые глаза. Одет он был в свободные хлопчатобумажные брюки, выцветшую зеленую рубашку поверх выцветшей же водолазки с трудно различимой надписью.

Он объяснил Резнику, что Диана была принята в прошлую пятницу по ее просьбе, — она утверждала, что с трудом контролирует свои поступки.

— В чем именно? — поинтересовался Резник. Врач взглянул на него несколько скептически.

— Она постоянно находилась здесь с пятницы? Не было ли у нее возможности выйти отсюда?

— Конечно, была. Но я не думаю, что она ею воспользовалась. Она не хотела никого видеть. Именно поэтому она ничего не знает. — Его глаза стали серьезными. — Надеюсь, вы не собираетесь рассказать ей о дочери?

Тот отрицательно покачал головой.

— Мы понимаем, что совсем это замолчать не удастся, но сообщить ей сейчас…

— Даю вам слово.

— Вы должны понять, что Диана уже давно находится в крайне угнетенном состоянии. Нам удалось достичь значительного прогресса. Но случившееся может отбросить ее далеко назад. — Взгляд доктора был устремлен на него. — Разрешая вам увидеться с ней, мы полагаем, что вы сочувственно отнесетесь к ее состоянию.

— Я понимаю, — кивнул Резник.

— Надеюсь, что это так. Она сейчас ждет вас. Пойдемте, я вас провожу.

Резник пошел за ним по коридору с высокими потолками. Откуда-то доносилась мелодия «Соседей», правда, он не мог разобрать, начало это или конец.

— Она сейчас на довольно сильных лекарствах. — Доктор у двери понизил голос. — Она все понимает правильно, но ответы могут быть слегка заторможенными. Ее может бить озноб, дрожать руки. В этом нет ничего страшного — просто побочное действие лекарства. — Он открыл дверь и вошел. — Диана, пришел ваш посетитель.

Резник приготовился к самому неприятному. Он отлично помнил так сильно поразившее его изможденное и потерянное лицо его бывшей жены, когда он встретил ее после нескольких лет лечения в психиатрической клинике. Но у Дианы Виллс, к его удивлению, оказалось приятное выражение лица, немного неуверенная, но вполне естественная улыбка, а само лицо даже немного полнее, чем на фотографии.

— Я вас ненадолго оставлю. — Врач тихо прикрыл дверь.