на хозяйку.
-- Почему вы на меня так смотрите? – и дураку стало бы ясно, что Овчинников промолчит. Она вспомнила детские сны, посиделки за чаем, похороны и -- отступила в сторонку. -- Заходите. Только у нас мало времени, Дима. Мне завтра с утра на работу, -- неожиданное «у нас» предательски выдало истинную причину нежелания пустить за порог теткиного любимца. Однако эту причину Антонина не раскрыла бы даже под пыткой. – Мойте руки, проходите в кухню. Чай, кофе? Могу приготовить яичницу, но хлеба, извините, нет. Будет завтра вечером, если булочная еще не закроется, -- беспечно болтала хозяйка, ужасаясь собственному словесному недержанию и фальшивости интонаций. Одиночество, тоска, обида внезапно сдавили сердце с такой силой, что оно, казалось, вот-вот лопнет. Хотелось не заваривать чай, а бухнуться с головой в прорубь, чтобы остудить в ледяной воде вдруг запылавшее жаром лицо. Хотелось не поворачиваться безразлично спиной – броситься на шею и ощутить себя, наконец, не потерянным целым, а найденной половиной. И до смерти захотелось сменить осточертевшее «я» надежным «мы», дающим уверенность любому нормальному человеку. – Вот, -- она выставила на стол варенье в крохотной хрустальной розетке, некстати вспомнив при этом гордость, с какой Розочка лет двадцать назад притащила с барахолки полдюжины таких плошек. Тогда было все еще впереди, все представлялось навечно: майское утро, солнце на шторе, две довольно хихикающие персоны: одна, гордая своим умением торговаться, другая, восхищенно постукивающая друг о друга прозрачными бочками добычи в такт хвастливым словам. – Вот, -- повторила Тоня, -- ешьте. Ваше любимое, вишневое. Из старых запасов, -- и, отвернувшись, уставилась в окно. В горле застрял ком, поэтому лучше было заткнуться. Дерево за окном затянуло странной дымкой, поэтому лучше было смотреть в никуда, чем на кого-то.
Сначала она почувствовала, как вздрогнул расшатанный стол, затем услышала заоконный кошачий вопль, потом ощутила, как ее осторожно и бережно приподнимают со стула. После все поглотило марево, укутавшее давно забытым жарким покровом…
х х х
-- Ну, что, Илья Александрович, выдвигаемся? – Овчинников сидел на корточках перед мальчиком, бережно обхватив ладонями маленькие ладошки, в его голосе не слышалось даже намека на заигрывание или насмешку. Взрослый спрашивал малыша, как равного: уважительно и серьезно. Кажется, это почувствовал ребенок, в ответ он согласно кивнул и деловито шагнул к латунному крючку с голубой вязаной курточкой, прикрученному слева под вешалкой.
Ночью гость выпросил у хозяйки разрешение отвести мальчика в детский сад, а потом забрать его оттуда домой. Ночью многое разрешалось друг другу, на пользу это было или во вред думать сейчас не хотелось. Все размышления о случившемся Антонина отбросила на потом, когда прояснится туман в голове и утихнет звон в теле.
-- Ты, действительно, не хочешь, чтобы тебя забрала мама? – торопливо чмокнула сына в макушку опаздывающая на работу Тоня.
-- Не «не хочу»! А хочу, чтоб меня забрал дядя Митя.
-- Резонно, -- поддакнул просиявший Овчинников. – Не забудь оставить нам ключ.
Короткое «нам» кольнуло неожиданной ревностью. Она быстро пошарила в верхнем ящике тумбочки, сунула запасной ключ в протянутую руку и распахнула дверь, на ходу застегивая плащ.
-- Ой! -- за порогом стояли двое, для полной гармонии им не доставало пары автоматов.
-- Простите, если напугал, -- смущенно пробасил один, опуская поднятую руку. Его левую щеку пересекал безобразный шрам, придающий смуглому лицу свирепое выражение. – Мы только собирались звонить, как дверь сама открылась.
-- Кого ищем, мужики? – вперед выступил Овчинников, крепко держа Илью за руку.
-- Мы, наверно, ошиблись, -- ответил второй. – Нам нужна Аренова Антонина Романовна.
-- Зачем она вам?
-- Все нормально, Дима, -- выдавила хозяйка непослушными губами, прислонившись к дверному косяку. – Это ко мне.
-- Проходите. Антонина Аренова – это я.
-- Стоит ли? – шрам пренебрежительно дернулся и снова застыл.
-- Пожалуйста, -- умоляюще выдохнула Тоня.
Поколебавшись, они ввалились в прихожую, заполнив собой небольшое пространство.
-- Может быть, чаю? Кофе, извините, нет. Или, может, позавтракаете? Вы, я думаю, с дороги, проголодались, наверное.
-- Нет, спасибо, -- отказался меченый. Похоже, он был в этой паре за главного: выглядел старше, держался увереннее. Его жесткий взгляд, в котором легко прочитывалось презрение, никак не вязался с добродушным баском, скорее, так мог бы басить священник или артист. Ни к тем, ни к другим он, безусловно, не относился. Но кем бы ни был неожиданный гость, Тоня ясно осознавала, что сейчас от его слов зависит вся ее жизнь.
-- Мы к вам, собственно, по поручению капитана Аренова.
Она приросла к стене, вцепившись скрещенными за спиной руками в шероховатые обои. Мелькнула никчемная мысль, что это отечественное старье давно пора бы сменить на новые, югославские, в бежевую полоску, какие можно достать у спекулянтов.
-- Вам плохо? Дать стул? – спросил второй.
Старший вытащил из внутреннего кармана куртки мятый самодельный конверт.
-- Вот, Александр просил передать это вам, -- переглянулся с товарищем и, повернувшись к двери, сухо бросил. – Прощайте.
-- Господи, как же это? Почему? – беспомощно забормотала она, не в силах оторваться от выцветших веточек на стене. – Это ж не по-людски. Не уходите. Расскажите мне о нем хоть что-нибудь. Вы не можете вот так взять и уйти, – один молча открыл дверь и вышел, другой шагнул за ним. – А если б с вашими женами поступили так же?! Даже не сочли нужным поговорить! – выкрикнула со слезами Тоня вслед равнодушным спинам.
Тот, кто предлагал стул, странно дернулся, развернулся и, глядя в полные обиды глаза, ответил, словно гвозди в доску вбивал.
-- Мою жену изнасиловали и убили какие-то подонки. Я не мог ее защитить, меня не было рядом. А его жена, -- кивнул на товарища, который, не оглядываясь, спускался по лестнице, -- его жена, слава Богу, жива, ждет мужа. Ей ничего не надо объяснять, она сама объяснит любому, что значит ждать. Могла бы и вам объяснить, да только зачем? – усмехнулся. – Не в коня, как говорится, корм.
… Буквы прыгали, сливаясь в неровные размытые строчки. Тоня прижала к лицу клочок бумаги, в
