разрушать всё...
Костя поворачивается и уходит в крыльцо, а в затылок ему гогот и свист, топот.
Вот она где, «оса». В селе. А в лесу, в землянках — жало этой Осы.
Он шлепает по дороге и нюхает угарный аромат ладана. Аромат этот тянется с ветром из открытой двери церкви. Ноги ведут к широким ступенькам с отбитыми краями. Он входит в притвор. Здесь несколько мужиков и парней играют в карты, тихо покрикивая, поплевывая, и среди них сам, собственной персоной, наблюдающий за игрой Санька Клязьмин. Он видит Костю и шлепает толстыми губами. Ясно, рад видеть своего недавнего попутчика. И вроде бы приглашает посидеть рядом, хлопает ладонью по каменному, засыпанному голубиным пометом полу.
— Помолиться, что ль, Костыль? — спрашивает радостно.
— Помолиться, — тоже дружелюбно отзывается Костя. А ведь игра в карты запрещена, и за милую душу можно всех играющих отправить в камеру начальника волостной милиции. Но он же просто молотобоец, второй день обслуживающий жителей села Игумнова.
Из церкви доносится негромкий и тонкий голос священника, читающего молитву. А вот и он сам: маленького роста, с седой козлиной бородкой, в сверкающей рясе, седые волосы разметались по вискам. Он тычется в толстую книгу, лежащую на аналое, и взмахивает широкими рукавами рясы. Вокруг аналоя толпа молящихся, вроде как слипшихся воедино, подпевающая дружно священнику. Вот он опять вскинул рукава, увидел в церковном сумраке фигуру Кости, торопливо, не прерывая козлиного пения, двинулся к нему. Разглядев поближе, что это незнакомый человек, попятился назад на свое место.
«Ждет, — подумал Костя. — Кого-то ждет. Может, сына, Павла. Или же связного? Ждет, это точно. Когда только этот человек придет к нему, и кто он?»
Он опять в притворе. Глаза Саньки пристальны и внимательны, и, кажется, нет в них хмеля. Но Костя проходит мимо.
— Погодь-ка, — доносится знакомое. Санька увалисто спускается следом. Подходит вразвалку, берет за рукав и шепчет в ухо: — Олька была, Сазанова. Молиться приезжала, просить у бога милости — для кого-то, видно. Для ейного, быть может, хахаля. На свечку подала да старосте на тарелку и назад.
— Ну, приезжала и ладно, — отвечает Костя. — Нам с тобой какое дело...
— Дак ведь за Ваську Срубова, поди, молилась-то, — шепчет Санька. — За него. Он — это ухажор ейный теперь.
Васька Срубов и семнадцатилетняя Олька Сазанова из Ополья. Это уже след. Здесь не потребуется даже Шура Разузина с ее наукой дактилоскопа.
— Ну, а мне-то что, — спокойно сказал Костя и даже улыбнулся равнодушно, посмотрел в небо, будто заинтересовали его эти тучи, едва не падающие на колокольню игумновской церкви, в которой почерневшие стропила, как обломки зубов, а колокола — точно огромные капли воды.
— Как это что, — удивился Санька, — сам же спрашивал. Мол, кто это с Грушкой, да кто с Олькой. А тут...
— Тогда интересно было, а теперь нет. Ты-то что вздумал делиться со мной?
Санька сплюнул досадливо — грязь запищала под его ногами. Проговорил сердито, с какой-то озадаченностью разглядывая Костю:
— Думал, неспроста ты интересуешься...
— Так, от скуки, — ответил Костя, — молотобоец я всего-то, Саня...
Нет, не может он еще довериться этому все же хорошему парню. Не может, потому что он самогонщик — раз, племяш бандита — два, анархист — три. И Костя уходит вниз по дороге к кузнице, которая (издали четко видно) пускает в небо синие, как от цигарки, дымки. Завтра ему предстоит путь в Ополье, в гости к Ольке Сазановой.
4
Возле кузницы стояла лошадь с белой звездой на лбу. В самой кузнице, возле наковальни, на груде борон, сидел незнакомый Косте мужчина и курил трубку. Был он невысок ростом, в кожаной куртке, кожаной фуражке с пуговицей у козырька, в сапогах. Лицо чисто бритое, спокойное, с тяжелым подбородком, разделенным глубокой ямкой. Словно только и ждал он появления Кости — встал, кивнул старику и пошел к выходу.
— Кто это? — спросил Костя, когда за дверью захлюпала вода под копытами тронувшейся от кузницы лошади.
— Эстонец, — ответил Иван Иванович, беря в руки щипцы, примериваясь вытянуть из огня раскаленный добела прут. — Из беженцев, от германца ушел сюда. На хуторе за Опольем живет. Привез нам с тобой котел латать для бани. А еще в сельсовет. Сказать, что на Воробьиной мельнице огни видел от костра. Не бандиты ли там?
«На Воробьиной мельнице огни? Где это такая? И что за огни?»
— Что же только в сельсовет?
Костя поднял молот, оглаживая шершавую, скользкую от влажного воздуха рукоять.
— Милиционера надо ставить в известность, Филиппа Овинова. Для того милиция, чтобы искать бандитов.
— Филиппа Овинова, — передразнил старик. — Подымай-ка молот, парень, выше.
Он кинул прут на наковальню и защурил глаза, глядя, как молот сжимает раскаленный металл в полоску. Яркие искорки сыпались ему на руки, одетые в рукавицы, он стряхивал их легким движением плеч и сопел носом, втягивая металлический дым. Наконец отбросил полоску в угол, снял рукавицы и уже наставительно пояснил:
— Филипп Овинов за порубку может человека взять да протокол составить на штраф, или за выгонку самогона, если не умаслит провинившийся, или за драку в кутузку загонит, а то пироксилину кому-нибудь по знакомству продаст для боя рыбы...
«В кутузку за драку. Пироксилину для боя рыбы... Откуда он берет этот пироксилин?»
— Филипка есть, — продолжал старик. — Но это не милиция. А надо бы тут настоящей милиции...
— А она тут, эта милиция, дядя Ваня. Я вот. Не из колесной артели, а из губернского уголовного розыска.
Старик опустился на бороны, где только что сидел эстонец. Снял фуражку, вытер потную голову и опять натянул. Он не знал, что и сказать. Может, даже не поверил своему слуху.
— Так что ж это, — проговорил обидчиво. — Сразу-то... А то живет со мной. За водой ходит, дрова пилит, колет, на тюфячке спит... А сам, оказывается, не из колесной артели.
— Так сразу не мог я, — ответил Костя, виновато разводя руками. — Ведь дело государственное. Осторожность не мешает.
— Ну да... — растерянно протянул старик, разглядывая Костю все с тем же недоумением. Одно дело колесник, своей профессии вроде как родня, и другое дело — сотрудник уголовного розыска. Он только хлопал глазами и молчал. Но вот покашлял, спросил робко:
— Так как же
