Мы репетировали три дня подряд. Не жалея усилий, они выучили ее французский текст. Им перевели содержание, и оно глубоко тронуло их. Слушая их прекрасные голоса, понимаешь, с каким глубоким чувством они исполняют эту песню. Для них она воплощает не только образ Октябрьской революции. Она напоминает им о событиях более поздних — о мужественной защите Москвы и стольких других городов во время последней войны.
Товарищи, когда придет рассвет?
Упрямо кулаки
Они сжимали,
С улыбкою
Гавроша вспоминали.
Сквозь вихри шли они вперед,
Надеясь твердо, что заря взойдет:
Однажды
День настанет —
Жизнь лучше станет!.
Товарищи, когда придет рассвет?
В моих ушах вопрос звучит
Тот самый, что они решали,
Когда из пушек выстрел дали —
С крейсера, что на Неве стоит…
В наших краях говорят: «Давши слово, держи его крепко, как собаку на поводке». Когда я познакомилась в Кремле с полковником Александровым, то пригласила его к себе в гости и, разумеется, сдержала свое слово. И вот он у меня дома, конечно, не со всем своим ансамблем -200 человек не поместились бы в квартире, — ас десятком своих солистов. Они принесли с собой водку, а Джонни купил на закуску икру и семгу. Тетя Ирен со вчерашнего дня не отходит от плиты, готовит кушанья для гостей; по ее словам, она «очень довольна, что может наконец-то принять столько людей!». (В Авиньоне у нас по праздникам нередко собиралось человек 30, хотя мяса, строго говоря, было только на десятерых).
— Ни катите ли паесть?
— О чем ты спросила полковника? — задает мне вопрос Джонни.
— Не голоден ли он.
С некоторым раздражением дядя Джо тихо говорит:
— А ты могла бы сказать это по-английски?
— I am angry[16].
— Чепуху городишь! Надо сказать: «Hungry!» [17] Произносишь неверно и тем самым искажаешь смысл.
— Теперь вы сами видите, почему русский язык легче. Там я не думаю об орфографии!
График выступлений у меня очень жесткий. Из Марселя мы ненадолго приезжаем в
Авиньон на крестины Венсана, которому исполнилось семь месяцев.
Я видела его всего один раз, и то наспех, когда он только-только родился.
— Сколько времени я тебя уже не видела?
— С прошлого воскресенья, мама, когда я выступала по телевидению!
— Да. знаю. Но я не это имею в виду.
Она собирается укладывать младенца спать. Я прижимаю его к груди. Он такой хрупкий, такой тепленький, такой красивый. совсем как Реми в его возрасте. И как я купала Реми, так купаю и его.
Из Канады я привезла чудесное мыло для малышей. Замечаю, что у Венсана все тельце в крошечных волдырях.
— Это от комаров! Их в этом году видимо-невидимо.
— Как глупо, что я этого не знала. В Канаде есть замечательное средство от комаров!
— Остается надеяться на снадобье бабули.
Я даже не могу дождаться, пока Венсан заснет. Надо снова отправляться в дорогу. Успеваю только погладить Юки: бедный пес так радостно встретил меня! Но зайти в мастерскую отца я уже не успеваю.
— Сейчас я тружусь над камином для нашего дома. К зиме его закончу. Увидишь — просто залюбуешься, на изразцах будет герб Авиньона: три ключа и два кречета, — говорит отец.
— Если бы он теперь вместо детей стал делать камины, — шутит мама, — мне жилось бы
куда легче!
Мирей Матье выступает в сопровождении духового оркестра французской армииКогда камин был уже закончен, я долго не могла выбраться, чтобы посмотреть на него. Шли репетиции: я готовилась к новому выступлению в «Олимпии». Предыдущее состоялось год назад, и ставка теперь была гораздо серьезнее.
— На сей раз ты либо останешься в «Олимпии» на годы, либо вообще не будешь там выступать, — говорит мне Джонни.
Но я забываю обо всем этом на несколько часов.
Родители решили, чтобы крестины прошли скромно — без лишнего шума, без суматохи, без фотографов. Осуществить это в Авиньоне было бы очень трудно. И потому церемония происходит в церквушке на горе Ванту. Никто посторонний сюда не придет! С этой горы открывается великолепный вид на всю округу. В ясную погоду виден даже Марсель. А уж гор и горушек окрест — не сосчитать. Папа может назвать их все «по именам»… но сегодня нас занимает только одно имя — Венсан. Малыш Венсан, которого держит на руках его крестная мать — госпожа Коломб (а крестный отец у него — Джонни). Все мы молим Бога, чтобы ребенок вырос таким же благородным, как его святой патрон, и был бы счастлив, как всякий добрый христианин. Эта церквушка с поэтичным названием «Часовня на Светлой горе» особенная: сюда приходят молиться и католики, и протестанты. Затерянная в горах «вселенская» церквушка располагает к духовной сосредоточенности, побуждает благодарить Бога за все те блага, что он нам ниспосылает.
Вдохнув полной грудью необычайно чистый воздух Воклюза, унося в сердце нежность к родному краю и сохраняя в памяти неповторимую красоту его природы, я бесстрашно выхожу на сцену «Олимпии». В очередной раз.
Холлидей зашел ко мне в артистическую уборную, чтобы обнять меня: он уезжает из Парижа на гастроли. В зале присутствуют мои надежные приверженцы, те, в чьей любви я не сомневаюсь: Азнавур, Саша Дистель, Лина Рено, Далида и, конечно, Морис Шевалье. Для него я пою «Яблоко», песню, которую неожиданно для всех включила в свой репертуар. Шарль Трене сидит в первом ряду, он пришел послушать, как я исполню его песню «Я слышу сердца гулкий стук». Собрались все друзья «Олимпии» — от адмирала Тулуз-Лотрека до Грегуара (из мира автомобилей), здесь и спортивные звезды — Кики Карон и Жак Анкетиль… За четверть часа до моего выступления заведующий постановочной частью вручает изумленному Джонни телеграмму. Тот читает: «Милому моему дяде Джо, которому я всем обязана. Сегодня вечером я буду сражаться за Вас! Мими».
Я знаю, как важен этот концерт и для него. Я должна разрушить в умах некоторых людей искаженное представление обо мне как о «марионетке Джонни Старка». Довольно устойчивое представление!
— Вы видели газету «Монд»? — спрашивает Надин. — Какой крутой поворот!
И она читает вслух:
«На этот раз мы должны признать: певица наконец-то обрела свой образ, не слишком резкий, но и не расплывчатый; осанка хороша, жесты естественны. Новый облик, который Джонни Старку удалось придать своей подопечной, нуждается разве что в легкой ретуши, и тогда он станет совершенным».
— Они не пишут, какую ретушь имеют в виду?
— Нет.
— Жаль.
— А вот что пишет «Кура»! — продолжает Надин:
«Я сдаюсь. Признаю, что Мирей Матье, к которой я относился весьма сдержанно, сегодня меня покорила. Пиаф была забыта. На сцене, где Мирей Матье совсем недавно дебютировала, нам предстала — в платье цвета заходящего солнца — хрупкая певица с удивительно сильным голосом».
Я довольна. Впервые чувствую, что меня признали без всяких оговорок.
68-й год начинается для меня хорошо.
В технике грамзаписи произошел некий переворот, и Эдди Барклей оказался, как всегда, на высоте. «Последний вальс» — первая пластинка «на 45 оборотов, моно», которая появилась в продаже. Она имела бешеный успех. До сих пор пластинки «на 45 оборотов» выпускались с записью четырех произведений и стоили они десять франков. На пластинке нового образца записаны только два произведения, но стоит она шесть с половиной франков. Молодежь накинулась на нее.
Вместе с Эдди Барклеем мы отправляемся в Канн для участия в передаче «Говорит Юг». Сюда съехались певцы из 36 стран. Францию представляем Адамо и я. Каждый из нас получает приз. Эдди и Джонни втихомолку приготовили мне «классный» сюрприз. В ресторане «Мажестик» я нахожу в своей тарелке, покрытой салфеткой, листок со словами «Олимпийского гимна»; он прозвучит в фильме Лелуша и Рейшенбаха, который посвящен Олимпийским играм. Таким образом, едва закончив выступать в «Олимпии», я тут же начну гастроли по городам Франции; их самый важный этап — Гренобль!
— Вы довольны, Джонни?
— А ты, Мими?
— Еще бы… Я с успехом выступала в Англии, в Советском Союзе, в Германии и… в Париже. Впервые у меня такое чувство, что я твердо встала на рельсы. Остается только катить по ним. Впереди у нас — Соединенные Штаты. Вот увидите, в марте я удачно выдержу «экзамен» у Пастернака. Я уже без всякого акцента исполняю по-английски песню «The look for love»[18]. Что мне может помешать?
— Катастрофа на рельсах.
— О, Джонни, вечно вы шутите!
— Ты ведь хорошо знаешь, тетя Ирен, что Джонни обожает игру слов!
— Это вовсе не игра слов. Катастрофа всегда возможна. Увы.
Остается только катить, как сказала я, и мы катим. Но едем мы не в поезде, а в машине — по дороге в Лион. За рулем, как всегда, Рене. Я люблю такие огромные залы, как в Зимнем театре Лиона. Шесть лет тому назад он сгорел, но через год его отстроили, и самые известные певцы выступают тут во многом потому, что их связывает дружба с его директором Роже Ламуром. Я должна петь в субботу и в воскресенье вечером. А в воскресенье днем мне предстоит участвовать в «Теле-Диманш» в Гренобле. Там я впервые буду петь «Олимпийский гимн». Ехать недалеко, всего сто километров.
