Читаем без скачивания Смертельный треугольник - Фридрих Незнанский

Старик, приветливо улыбаясь, спросил:

—Джищ ест пенкнэ?..

Щербак ответил привычное:

— Не розумем.

— Чи пан ест не поляк?

— Пан есть русский.

— О, росциянин? Як добже! Я немного муви по-русски. Садзитесь?

Щербак присел.

—Я муви, погода — добжа.

— Да, хорошая, — согласился Щербак, она и вправду была хорошая: ветерок еще был прохладным, но майское солнце уже слегка припекало, и сидеть на нагретой скамейке было приятно.

—Як вас на имье?

— Николай.

— Пан Николай знает народность в Европе на литеру К?

— ???

— Ковальские[5], — хохотнул дед. — Я — Ковальский. А откуда пан приехал?

Деду, видно, было скучно сидеть в одиночестве, а Щербак подумал, что пан Ковальский может оказаться жителем одного из соседних домов, а значит, при умелом подходе у него можно выведать, здесь ли обосновалась Тереза.

— Из Москвы.

— Добже месце, я хочу посмотреть Москву, только старый совсцем. Пан Николай приехал смотреть Освенцим, Майданек?..

О господи, подумал Щербак, неужели нормальному человеку только и дела тут, что осматривать остатки концлагерей?

Но для пользы дела пришлось ответить утвердительно.

— Так, — кивнул Щербак; он сообразил, что, вероятно, в мае, по случаю Дня Победы, русские туристы, оказавшиеся здесь, в обязательном порядке посещали мемориалы и музеи, посвященные Второй мировой. И чтобы пан Ковальский проникся к нему большим доверием, добавил: — Мой дед воевал здесь...

Щербак где-то читал, что поляки в большинстве своем люди радушные и приветливые, но ни за что не станут откровенничать с незнакомцем. Например, с русскими они всегда не прочь выпить пива или водки, могут начать обсуждать политику, жаловаться на жизнь. Но не впустят в свое — личное. Не будут говорить о своих семейных делах, соседях или знакомых. И чтобы разговорить поляка, недостаточно выпить с ним на брудершафт или признать, что на последнем чемпионате мира сборная Польши выглядела предпочтительней сборной России. Общаясь с поляком, придется доказать, что вы — действительно хороший человек и что вам можно доверять. Однако, когда все «испытания» пройдены, вы признаетесь «своим». И когда вы добились расположения какого-нибудь поляка, он легко рекомендует вас своим друзьям, и вам не придется завоевывать чье-то расположение снова.

Насколько все это справедливо и применимо к данному конкретному пану Ковальскому, Щербак не знал, да и никакого особого расположения от него Щербаку не требовалось. Он хотел только спросить о Соколовском. Но не в лоб, а так, чтобы старик сам рассказал все, что знает. Так или иначе, маленькая ложь о дедушке-освободителе Польши сработала: старик уважительно кивнул:

— Поляки не все любят русских, а я муви, што за ту войну русским надо все просцить. Так!

Поговорили еще немного о войне, о концлагерях и гетто, пан Ковальский был тогда ребенком, но все неплохо помнил. Щербак внимательно и терпеливо слушал. Старик набил вторую трубку и вдруг сам без всякого толчка заговорил о своей сегодняшней пенсионерской жизни. Выяснилось, что он действительно живет в этом квартале, что почти каждый день заходит в магазин Соколовского за свежим табаком, потом курит тут на лавочке, потому что у жены больные легкие и дома ему курить нельзя. А магазинчик этот, как и соседние, был тут всегда, с тех самых пор, как в начале двадцатого века построили эти дома, и даже в войну почти все время работал.

— А что, тот парень в магазине и есть пан Соколовский? — поинтересовался Щербак.

— Ни, пан Соколовский ест старый, как я. А то ест его онук. Пан Соколовский ма двье красивые дочки...

«А одна из них как раз недавно вернулась из России» — вертелось на языке Щербака. Но пан Ковальский о Терезе ничего не сказал. Он вспомнил, как за старшей дочерью Соколовского, Марысей, ухаживал сын цветочника, и перескочил на цветочника, потом на владельца винного погребка. Щербак мог бы узнать обо всех обитателях квартала, если бы старика не прервал телефонный звонок. Щербак завертел головой: это был не его телефон. Но тут дед достал сотовый, который совершенно не вязался с его старорежимным обликом, и, проворковав что-то в трубку, стал прощаться. Пожав руку Щербаку, он настоятельно порекомендовал кроме стандартных достопримечательностей, которые обычно показывают туристам в Лодзи: «Ксенжи млын» и улицы Петрковской посмотреть еще обязательно крупнейшее в Европе еврейское кладбище.

Щербак в гордом одиночестве просидел на лавке для курящих еще почти два часа. Он сильно проголодался и выкурил почти всю пачку сигарет, а в табачную лавку так и не зашел никто, по возрасту соответствующий отцу Терезы. Туда всего-то заглянуло человека три, и Щербак не понимал, как при таком количестве клиентов пан Соколовский ухитряется сводить концы с концами...

Наконец около семи возле входа в лавку остановилось такси, из которого вначале, кряхтя, вылез старик, а за ним — женщина. Тереза! Она проводила отца в магазин и тут же вышла. Щербак выбросил сигарету и двинулся следом. Если она идет домой, то приведет его к своему жилищу.

Тереза шла медленно, словно решила прогуляться, иногда кивала встречным прохожим. Тут, похоже, все местные друг друга знали, но было достаточно и праздношатающихся туристов, так что Щербак не выглядел белой вороной. Один раз Тереза остановилась поболтать с продавщицей мороженого, и Щербаку пришлось минут пять усердно разглядывать витрину ювелирной лавки. Наболтавшись, Соколовская чуть ускорила шаг и зашла в «Kawiamia», то есть кафе, где подавали кроме кофе только кондитерские изделия. Щербак не отказался бы сейчас от чего-то посущественней, вроде хорошей порции польского крестьянского бигоса или чернины. Но пришлось довольствоваться кусочком сливового пирога. А Тереза, совершенно не заботясь о фигуре, наслаждалась шоколадным тортом, а потом заказала себе еще и эклеров.

Она выглядела, пожалуй, моложе своих сорока. Серьезное вытянутое лицо, очень короткая стрижка, самый минимум косметики — скорее некрасивая. Возможно, виной тому сдвинутые брови и острый, подозрительный взгляд.

В самолете рядом с Щербаком сидел русский коммерсант, женатый на польке и ведущий дела преимущественно в Польше. Так вот он заявил, что польские женщины намного симпатичнее русских. Если взять, к примеру, пачку фотографий, где будет поровну польских и российских девушек, и выбрать из них треть снимков самых симпатичных, то подавляющее большинство девушек будут русские. Но вот если среди этих симпатичных выбрать двух-трех самых-самых — это обязательно будут польки. Секрет польских девушек, по его мнению, был в том, что они намного лучше русских умеют быть обаятельными, умеют так подать себя, что все их недостатки превращаются в достоинства. Польки и одеваться умеют так, что позавидует любая русская манекенщица; и польки практически не красятся; польки всегда говорят только приятные вещи и никогда не поставят собеседника, особенно незнакомца, в неловкое положение...

Тереза, долго прожившая в России, видимо, давно утратила свои корни и забыла о своей прекрасной природе. Что-что, а обаяние и доброжелательность под суровой этой личиной заподозрить было трудно.

Она подозвала официанта, попросила счет и тщательно отсчитала горсть монет, видимо оставив официанта без чаевых. Он ничем не выказал неудовольствия, очевидно, он уже привык, если она лакомится тут каждый вечер. А вообще, по словам того же соседа — знатока польских женских нравов, здесь чаевые в ресторанах не дают только скупердяи.

Щербак допил свой кофе, оставил на столе бумажку в десять злотых и поспешил за Соколовской. Она, снова прогулочным шагом, вернулась в магазин и больше оттуда не выходила.

Зазубрив по разговорнику фразу «не подскажете, где живет пан Соколовский — владелец табачной лавки», Щербак обошел квартал и отбарабанил заученное местному пареньку по виду лет четырнадцати. Паренек странно на него покосился, наверное, акцент был все же слишком силен, но ответил. Перевод ответа Щербак потом уточнил с помощью того же разговорника, и получилось, что пан Соколовский живет прямо над своим магазином, вход со двора, второй этаж. Но, видно, вход был и прямо из магазина, и Тереза, наверное, войдя в магазин, поднялась наверх и теперь отдыхает или... ужинает.

Прежде чем идти на контакт Щербак хотел присмотреться к ней повнимательней. О ее характере, привычках и пристрастиях выяснить ему почти ничего не удалось. То, что она неглупая, практичная и покладистая, можно было предположить с высокой вероятностью, иначе не смогла бы она столько лет уживаться с Монаховой, совмещая обязанности экономки и секретарши. Еще он знал, что Соколовская, как и ее покойная хозяйка, страдает бессонницей и, в отличие от покойной хозяйки, не курит и не употребляет спиртного. Но на какой крючок ее поддеть, чтобы поверила ему и рассказала все, что знает о смерти актрисы?