— Я сказал, — послышался сквозь рычание голос Питера, — заткнись.
Улыбка Джеймса стала еще шире.
— Вот вопрос: как, по-твоему, она посмотрит на тебя, когда твои руки сомкнутся у нее на горле?
Уайатт не ожидала такого выпада Питера. Она едва успела броситься между ними, как раздался громкий удар его кулака в челюсть Джеймса. Джеймс опрокинулся на закрытую клетку, и от столкновения разномастные пластины вылетели из своих пазов. Фарфор разбился о хрустальное стекло, когда парень засмеялся, потирая окровавленную губу. Он выглядел невменяемым, его улыбка была острой, как бритва, между зубами сочилась кровь.
— Бедный Питер. Я задел его за живое?
Единственным ответом Питера было броситься во второй раз, с силой прижав Джеймса к шкафу. Дверцы треснули от удара, и вокруг них посыпалось старинное стекло, когда Джеймс оттолкнул Питера.
— Я просто говорю так, как это вижу.
Питер оттолкнул его. Когда Джеймс ударился позвоночником о решетку, увядающий каскад адиантума на крышке шкафа зашевелился. Отдельные листья закружились вокруг них желто-зелеными вихрями.
— Я убью тебя, — кипел Питер, тыча пальцем ему в лицо. — Я прикончу тебя, черт возьми.
Брызгая кровью, Джеймс развел руки в стороны. Его черные глаза вызывающе сверкали.
— Во мне не осталось ничего, что можно было бы убить, дорого й.
На этот раз, когда Питер бросился на него, он закричал. Прежде чем Уайатт успела броситься в гущу событий, он нащупал руками горло Джеймса. Оттолкнув ее локтем, он надавил большим пальцем на обнажившуюся яремную вену Джеймса.
— Питер! — Уайатт вцепилась в него, царапая ему бицепс. — Питер. Отстань от него!
Но Питер ее не слышал. Он был в нескольких дюймах от лица Джеймса, его хватка была крепкой, как тиски.
— Больше никаких игр, — приказал он, пока Джеймс хватал ртом воздух, обхватив запястья Питера. — С этого момента ты не будешь на нее смотреть. Не будешь с ней разговаривать.
— Питер, остановись. — Паника Уайатт была буйной. Она вспыхнула у нее в груди. Кровь заструилась по венам. Она разорвала тугой жгут на предплечье Питера. — Отпусти его.
Питер стряхнул ее с себя, его хватка усилилась. Прижатый к сломанной двери клетки, Джеймс выдавил из себя сдавленный смешок. На его шее вздулись вены, когда он пытался нащупать опору пятками, кровь красными ручейками стекала по подбородку.
— Ты убиваешь его! — Ее голос звучал прерывисто. Этот крик поглотил дом. Она рванула на себя его футболку и почувствовала, как хлопок рвется под руками, прогибаясь, как парус во время шторма. Вздох, вырвавшийся из груди Джеймса, был лишенным воздуха, странным — такой звук издает человек, когда умирает. Страх растекся по ее телу, как акварельная краска.
На этот раз, когда крик застрял у нее в горле, она дала ему волю.
— Питер!
Раздался мгновенный, разрушительный треск земли, что-то с грохотом обрушилось на дом. Она почувствовала это как внутри, так и снаружи — сильный, неистовый раскат грома. Ощущение, что мир разрывается на части. Их троих отшвырнуло друг от друга, со стропил посыпалась пыль.
Уайатт первой пришла в себя.
— Что, черт возьми, это было?
Напротив нее стоял Питер, тяжело дыша, волосы падали ему на глаза. Джеймс прислонился к шкафу, запрокинув окровавленный подбородок к потолку. На его шее уже начали образовываться синяки. Когда он заговорил, его голос был хриплым.
— Посмотри. Мы расстроили Уайатт.
Взгляд Питера метнулся к Уайатт и задержался на ней. Они оба одновременно двинулись из столовой в фойе, где куры, обезумев, носились как угорелые и громко квохтали. Они один за другим поднялись по лестнице, перешагивая через разбитые семейные портреты, рамы которых ломались, как кости. В дальнем конце коридора свет из открытой двери ее спальни лился забавными белыми полосами.
Комната исчезла, ее поглотила плакучая беседка из ветвей. Черепица свисала с потолка замшелыми сталактитами. Мутная вода сочилась из колышущихся желобов, забитых толстым слоем опавшей листвы. Пол прогнулся пополам, из-под кусков коры торчали обломки твердой древесины. Там, где когда-то было окно, было только небо. Вырванная с корнем ива вросла в стену дома. Ее сгнившие внутренности валялись на подоконнике.
Там, где она сидела. Где ей снились сны. Где она влюбилась в своего убийцу.
«Подходит», — тупо подумала она и громко рассмеялась. Это было почти поэтично. Дерево гнило изнутри, и она тоже.
— Уайатт, — Питер встал перед ней. — Цветочек, посмотри на меня.
Она этого не сделала. Она уставилась на его грудь. На прореху в его рубашке. На маленькую голубую пуговицу, которая висела у него на груди. Ее пуговица. Ее мишка. Ее спальня. Ее сердце. Все разлетелось на миллион маленьких кусочков. Где-то позади нее по полу прошаркали ботинки.
— Она в шоке, — раздался все еще хриплый голос Джеймса. — Можешь ли ты ее винить?
Питер напрягся.
— Убирайся.
— Я?
— Это ты виноват.
— Я бы с удовольствием послушал, как ты собираешься свалить все на меня.
— Прекратите болтать, вы оба. — Голос Уайатт звучал чужеродно даже для нее. Сердце у нее в груди сильно забилось. Ее кровь была горячей, как огонь, и ее невозможно было подавить. Ей хотелось закричать, разорвать их обоих на части. Она хотела сказать им, что они ведут себя как дети, что они все разрушают, но правда заключалась в том, что все и так уже было разрушено. Она просто была слишком беспечна, чтобы заметить это.
И вот, вместо того чтобы закричать, она выдавила из себя сдавленный вздох и сказала:
— Помоги мне собрать вещи.
18. Уайатт
Уайатт лежала, распластавшись, как бумажная кукла, на кровати в гостевой комнате. Обливаясь потом, как в лихорадке и уставившись в потолок. Задыхаясь от сожаления. В последний раз она так сильно теряла контроль над собой зимой. Холодный январь, снег на мощеных дорожках Салема таял, превращаясь в черную, как сажа, слякоть. Врач скорой помощи завернул ее в майларовое одеяло, чтобы справиться с шоком. Она сидела на заднем сиденье машины скорой помощи, стуча зубами и с окровавленными ладонями, и смотрела, как они укладывают тело на носилки.
С того самого дня она каждый день старалась изо всех сил не вспоминать. Не чувствовать. Отмерять эмоции маленькими аккуратными ложечками, а не глотать их целиком, задыхаясь. Контролировать себя, вместо того чтобы давать волю ярости, способной вырвать дерево с корнем.
Воздух в комнате был затхлый, окно забито досками. Небо между планками было темным, как чернила, хотя солнце зашло совсем недавно. На соседней подушке, свернувшись калачиком, лежала Крошка. Она была в задумчивости, взбешенная нашествием домашней птицы. На руках Уайатт обмяк Кабби, глядя на нее снизу вверх своим печальным взглядом циклопа.
На полу расположился Питер.
Он сидел спиной к двери, положив руки на колени. Он не шевелился уже несколько часов, но и она тоже. Весь день Джеймс продолжал стучать молотком, забивая окна первого этажа досками, несмотря на то, что в стене дома теперь зияла огромная дыра.
— Ты можешь идти, — сказала она, и не в первый раз. Она не это имела в виду. Не совсем это. Мысль о том, что она останется наедине со своими мыслями, приводила ее в ужас. Но оставаться наедине с Питером было настоящей пыткой.
Она услышала шорох. Из темноты донеслось хриплое:
— Я в порядке.
— Мне не нужен надзиратель. Мне некуда бежать.
Последовала пауза. Он тихо сказал:
— Ты не заключенная, Уайатт.
— Да? Но я чувствую себя таковой.
Ему нечего было на это сказать, и они снова погрузились в молчание. Снаружи в темноте завыл койот, издав такой пронзительный вопль, что у нее волосы встали дыбом, и это мгновенно насторожило ее. Она перевернулась на бок и увидела, что Питер пристально смотрит на нее, черты его лица под тонкими косыми лучами луны превратились в полосы света и тьмы. Он не отвел глаза, и она тоже. Подтянув колени к груди, Уайатт подложила ладони под щеку. В конце концов отрывистое тявканье койота снова сменилось тишиной.
