же стал стучать соседям в стенку:
– А ну быстро сюда, господа иностранцы!
К удивлению Дады, соседи моментально появились в дверях.
– Так! – командовал Тота. – Эту даму надо прилично прикинуть.
– Что именно, товарищ Тота?! – почти хором сказали иностранцы.
– Ну-у, – замешкался было Болотаев, а потом, как с барского плеча, даже махнув щедро рукой: – Всё!
– Всё – это что? – снова последовал вопрос.
– Так, туфли. Джинсы. Блузка, – сгибал он пальцы. – Далее кофта… что ещё? – Это он спрашивал уже у Дады.
Та лишь повела плечами: мол, ничего не надо. Однако Тоту уже не остановить:
– Ещё пальто, кожаное.
– Турция, Италия, Франция?
– Лучшее! И такое… э-э… помните вы одной чеченке достали? Такое… бордовое с воротником.
– О! Это две тысячи стоит.
Тота застыл, лишь кадык задергался.
– Ничего не надо, – вскочила Дада, – уходите, пожалуйста. – Она стала выталкивать соседей и, когда закрылась за ними дверь, уже другим тоном предложила: – Тотик, – так она его ласкала, – давайте выпьем чай.
На следующее утро, как завелось с появлением Иноземцевой, Тоту поутру разбудил аромат душистого чая. Выглаженный костюм, свежая сорочка, носовой платок, разбросанное содержимое карманов – всё сложено аккуратно.
Выйдя на улицу, Болотаев деньги пересчитал: как и накануне, ровно семь тридцать пять…
Пять копеек не хватило на дорогу Даде. И Тота даже не знал, хорошо это или плохо. В смысле что было бы лучше – уехать ей или остаться?
* * *
Конечно, задним числом все умны. Однако, уже сидя в тюрьме, Болотаев не раз вспоминал, что только одна Дада Иноземцева, когда он был уже, казалось бы, состоявшимся ученым-экономистом-финансистом и вообще вроде бы взрослым человеком, сказала ему правду.
Это было 8 марта 1989 года, время очень тяжелое, непростое. Кризис, даже крах, во всём и прежде всего социалистической системы. Огромная страна катилась к развалу. В магазинах пусто. Карточная система. Почти все одинаково бедные. И мало у кого есть платья и костюмы, как говорится, для выхода в свет.
А вот Иноземцева, скрытно от Тоты, появилась на вечере, и некоторых даже шокировало её цветастое (голубовато-розовое) шерстяное, вязаное платье и черные лакированные туфли на высоких каблуках. А она и так высокая, крепкая. Словом, приковала она взгляды. Однако она не стала демонстрировать себя, скромно села среди пожилых женщин, где-то в центре зала, и тут слышит, что, оказывается, её соседки по ряду долго ждали этого вечера, а точнее концерт Болотаева, который он дает дважды в год, на Новый год и 8 Марта.
Эта информация, по мнению Иноземцевой, была более чем впечатляющей. Прожив короткую, но очень жёсткую жизнь, Дада думала, что хорошо разбирается в людях, почти каждого может оценить. И в этом отношении, конечно же, Болотаева она ценила не только как мужчину, а прежде всего как человека творческого начала.
Это чувство, чувство не влюбленности, а поклонения перед талантом и, как ей казалось, природной интеллигентностью, возникло у Дады, когда она увидела, как выступал Тота в сибирском кафе. Однако полумрак провонявшего суррогатной водкой, табаком и рабочим потом поселковое приполярное кафе-забегаловка и сцена актового зала Академии финансов. И это, понятное дело, не Большой театр, но деньги есть и поэтому и инструмент, и реквизит, и костюм на Болотаеве – классная черкеска!.. У Дады даже дыхание перехватило от восторга, и она не заметила, как стрелой пролетел этот час искрометного выступления.
И ещё минут десять Болотаева просили на бис, и, пожалуй, громче всех проявляла эмоции потрясенная Иноземцева. И только когда Тота со сцены вдруг кинул букет роз в её сторону – не долетел, – она как бы очнулась, первой устремилась к выходу.
Всё же Дада думала, что Болотаев вряд ли её заметил, а тем более узнал, но он как только с тортом и цветами зашёл – от него слегка разило, – усмехнулся:
– А парик тебе тоже идет. Давно вооружилась?
– Да, для маскировки, – в тон ему ответила Дада.
– А почему черный, а не как родные?
– Под черным париком шрам меньше виден.
Эта тема была очень деликатной, поэтому Тота постарался перевести разговор на другую тему:
– А платье связано прекрасно. Такие цвета. Ты просто мастерица! – похвалил он.
– Это вы прирождённый актер, артист! – восторженно отозвалась она.
Так они в этот праздничный вечер говорили друг другу ещё много комплиментов, однако итог был грустным.
– Тотик, – тихо говорит Дада, – когда вы по ночам сидите над своей диссертацией, на вашем лице страдание. Это не ваше. А вот сегодня на вечере вы просто жили и сияли. Это ваше!
– За песни и танцы не платят, – усмехнулся Болотаев. – А за чеченские, тем более лезгинку, и по башке бьют.
– Но это то, что вам дано сверху, и по этому пути следовало бы вам идти.
…Это была абсолютная истина, которую и сам Тота прекрасно понимал. Однако никто по жизни об этом Тоте, помимо Дады, четко и откровенно не сказал. А мать, самый близкий, единственно близкий человек, наоборот, была изначально категорически против карьеры артиста, и с ней невозможно было спорить хотя бы потому, что она сама была артисткой и не просто артисткой, а заслуженной артисткой РСФСР, народной артисткой Казахской ССР и Чечено-Ингушской АССР.
…И эта мать, то есть любимая мама Болотаева, почуяла, что её единственного сына вновь хотят поставить на этот неблагодарный путь артиста, а вернее, кто-то донес. Словом, пользуясь праздниками, мать Тоты на следующий
