И где он только раздобыл этот осколок бутылочного стекла, которым ночью вскрыл себе вены? Ладно, стекло мог найти на тюремном дворе во время прогулки, такое возможно, но откуда – это интересовало Джейсона гораздо больше! – раздобыл бесстрашие перед лицом смерти? Покончить с собой… болезненным, долгим способом, требовавшим мужества и терпения! Ни одним из этих качеств Скотти никогда не отличался, и вот поди ж ты!
Джейсон даже ощутил к кузену нечто вроде уважения (особенно когда подумал, что теперь-то залог вносить не понадобится)… которое, впрочем, немедленно сменилось яростью, как только он узнал, что попытка самоубийства не удалась.
Придурок! Сколько дел перепробовал за свою жизнь этот неудачник – и ни одного так и не смог довести до конца. Тем паче – убить себя.
А главное, Скотти не нашел ничего лучшего, как сунуть под подушку покаянное, отвратительное, высокопарное признание в том, что он действительно изнасиловал того юного красавчика самым гнусным образом, и столь же гнусно лгал на следствии, уверяя, что мальчишка сам его соблазнил. Ну да, пятнадцатилетний распутник искусил невинного сорокалетнего младенца Скотти… В это все равно никто не верил, и правильно сделал, как выяснилось.
Это позорное признание мгновенно стало достоянием гласности, во всех газетах на разные лады склонялась фамилия Каслмейн, а рядом то и дело звучало имя преуспевающего кузена Скотти, знаменитого «шерстяного Полякофф», кто якобы готов уплатить миллион долларов, чтобы спасти любимого кузена. В одной «желтой» газетенке даже выражалось недоумение по поводу такой пылкой родственной любви – дескать, она только родственная или какая-нибудь еще? Ведь Джейсон Полякофф, как известно, до сих пор не женат…
Словом, ему тяжело приходилось, по-настоящему тяжело, и он привык каждый день ждать от судьбы какой-нибудь новой пакости, а потому почти не удивился, когда обнаружил среди почты конверт со знакомой картинкой: Воронья башня Нижегородского кремля. И Сонин почерк…
Джейсон вскрыл конверт, – из него выпал пресловутый авиабилет, – с ужасным предчувствием: она передумала! Она не приедет!
О господи… не приедет, да, но не потому, что передумала. Соня попала в аварию и лежит сейчас в больнице, с ногой на вытяжке и в гипсовом корсете. Лежать ей сорок пять суток, то есть никак не успеть вылететь в назначенный мистером Полякофф срок. И оформлением визы сейчас заниматься нет никакой возможности. Она попросила свою мать сдать билет, чтобы купить другой, на более поздний срок, однако, к сожалению, ей сообщили, что это невозможно, сдать его и получить обратно деньги может только тот, кто его заказал. Поэтому она возвращает билет.
Ей очень неловко это сообщать, но деньги, присланные мистером Полякофф, пришлось потратить на врачей. Зато она лежит в хорошей больнице, за ней прекрасно ухаживают, у нее теперь появилась надежда на выздоровление и, возможно, когда-нибудь – даже на встречу с милым, добрым Джейсоном, которого ей, конечно, сам бог послал.
Письмо выпало из рук Джейсона. Больше всего его поразило даже не известие об аварии, хотя это само по себе ужасно, а ее осторожные слова «возможно, когда-нибудь»… Что это значит? Стремление выйти замуж за Джейсона Полякофф у нее охладело? Или… или она не верит в возможность своего выздоровления?
Утерев с висков ледяной пот, он протянул руку к телефону, чтобы немедленно заказать себе билет в Москву, однако в это мгновение телефон разразился пронзительным звоном. Джейсон, вздрогнув, схватил трубку.
Звонила рыдающая мать. Кузен Айзек – младший Каслмейн ее любимчик – увезен сегодня ночью в больницу с диагнозом «передозировка наркотиков». Причем не из собственного благопристойного дома, а из какого-то гнусного притона. Фотографии во всех газетах… Мать Айзека, Джессика, лежит с инфарктом. А Скотти устроил дикий дебош в тюремной больнице, после чего его перевезли в психиатрическую лечебницу. Защита намерена выдвинуть новую версию: якобы Скотт находился в состоянии умственного помрачения, когда изнасиловал того мальчишку.
А Джейсон подумал, что если здесь кто-то и находится в состоянии умственного помрачения, так это он…
Успокоив мать и пообещав ей немедленно заняться делами проклятых родственников, он по телефону отправил телеграмму в Северолуцк с изъявлениями своей любви и готовностью ждать сколько угодно. В DHL помчался курьер с конвертом, в котором лежали две тысячи долларов – на скорейшее излечение Сони. В прилагаемой записке Джейсон требовал извещать его о могущих быть денежных затруднениях незамедлительно. И еще он обещал выехать в Россию по возможности скоро, как только закончит некоторые неотложные дела.
А ночью увидел странный сон. Снилось ему, что на его глазах здание знаменитой Опера-хаус, расположенное, как известно, на воде, вдруг пошло ко дну Сиднейского залива – со всеми своими солистами, оркестром, хором, кордебалетом и зрителями. Он-то, Джейсон, стоял в это время на берегу среди множества зевак и слушал, как из тонущего здания доносится пение. Мелодия была знакома до тошноты, и слова тоже:
– А вот овечка Джейси, ее мы острижем! А вот овечка Джейси, ее мы острижем!
Пели на три голоса. Два, конечно, принадлежали Скотти и Айзеку. Третий сначала показался Джейсону незнакомым, но потом он понял, что уже слышал его. Правильно, этот приятный, мелодичный голосок трогательно напевал «Уж как помню, я молодушкой была» и «Позарастали стежки-дорожки». Голос Сони Богдановой.
* * *
– Привет, Крохаль. – Антон за руку поздоровался с невесть откуда взявшимся малорослым худеньким мужчиной в форме проводника. – А ты откуда знаешь, как эта гражданка попала в поезд?
– Так последний вагон – это ж мой. В Северолуцке только встали, началась высадка, и вдруг подходит ко мне мужик. Лет этак за тридцать, высокий, мордатый, кучерявый. На этого похож, вашего, выскочку нижегородского, как его… – Проводник пощелкал пальцами, вспоминая. – Ну, замасленный такой, чернявый, ну как его? Любимчиком первого папы был, а теперь опять в каждой бочке затычка… Чужанин, вспомнил! Во, один в один Чужанин, и задница такая же оттопыренная. Подходит, значит, а на руке у него висит вот эта… как ты говоришь, гражданка.
Он подмигнул Литвиновой, которая держалась так, словно все происходящее не имеет к ней ни малейшего отношения. Смотрела в пространство остановившимися, безжизненными глазами, потирала горло да изредка переминалась с ноги на ногу, все-таки неудобно стоять на слишком высоких каблуках. И даже сообщение о том, что ее при посадке сопровождал любовник, не вызвало у нее ни капли смущения. Ну а остальные так или иначе отреагировали: Леший воззрился на Литвинову с удивлением, Струмилин в очередной раз скрипнул зубами, Бордо хмыкнул, Людочек с Антоном переглянулись, а Чуваевой, похоже, вообще стало противно на все это смотреть. Она демонстративно отвернулась и от проводника, и от растрепанной особы в красном платье: конечно, не профессиональная воровка и просто морочит сейчас людям голову.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
