class="p1">— Не судимы?
— Судима, — обидчиво сказала она.
— Наверное, давно? — предположил он.
— Вчера, сынок.
— За что? — опешил Рябинин.
— Пол в свой жереб не мою, а квартира обчая. За это и позвал к ответу?
— Не за это, — улыбнулся он и понял, что речь идет о товарищеском суде.
— Я впервой в вашем заведении. У меня сестра знаешь отчего померла?
— Нет, — признался Рябинин.
— Милиционера увидела и померла. От страху, значит.
— Ну уж, — усомнился он.
Начинать допрос прямо с главного Рябинин не любил, но с этой старушкой рассуждать не стоило — завязнешь и не вылезешь. Поэтому он спросил прямо:
— Бабушка, у вас в Ереване знакомые есть?
— Откуда, милый, я ж новгородская.
— А Кузнецовых в Ереване знаете?
— Господь с тобой, каких Кузнецовых… И где он, Ириван–то?
— Ереван. Столица республики, город такой.
— А–а, грузинцы живут. Нет, сынок, век там не бывала и уж теперь не бывать. А Кузнецовых слыхом не слыхивала.
Разговор испарился. Оставался один вопрос, главный, но если она и его слыхом не слыхивала, то на этом все обрывалось.
— Как же, Мария Владимировна, не знаете Кузнецовых? А вот сто рублей от них получили, — строго сказал Рябинин и положил перед ней телеграмму, которую он уже затребовал из Еревана.
Васина достала из хозяйственной сумки очки с мутно–царапанными стеклами, долго надевала их, пытаясь зацепить дужки за седые волосы, и, как курица на странного червяка, нацелилась на телеграмму. Рябинин ждал.
— Ага, — довольно сказала она, — я отстукала.
— Подробнее, пожалуйста.
— А чего тут… Плачет девка, вижу, все нутро у нее переживает.
— Подождите–подождите, — перебил Рябинин, — какая девка?
— Сижу у своего дома в садочке, — терпеливо начала Васина, — а она подходит, плачет, все нутро у нее переживает…
— Да кто она?
— Обыкновенная, неизвестная. Из того, из Иривана. Откуда я знаю. Плачет всем нутром. Говорит, бабушка, выручи, а то под трамвай залягу. Мазурики у нее украли документы, деньжата, всю такую помаду, какой они свои чертовские глаза мажут. Дам, говорит, телеграмму родителям на твой адрес, чтобы сто рублей прислали. А мне что? Вызволять–то надо девку. Дала ей свой адресок. А на второй день пришли эти самые сто рублей. Ну, тут я с ней дошла до почты, сама получила деньги и все до копейки отдала. Вот и все, родный.
Рябинин молчал, осознавая красивый и оригинальный способ мошенничества. Теперь он не сомневался, что это мог сделать только человек, знавший Кузнецову, ее адрес и время командировки.
— Какая она, эта девушка? — спросил он.
— Какая… Обыкновенная.
— Ну что значит — обыкновенная… Все люди разные, бабушка.
— Люди разные, сынок. А девки все на одно лицо.
Рябинин улыбнулся — прямо афоризм. Но ему сейчас требовался не афоризм, а словесный портрет.
— Мария Владимировна, скажите, например, какого она роста?
— Росту? Ты погромче, сынок, я уж теперь не та. Какого росту?.. С Филимониху будет.
— С какую Филимониху?
— Дворничиха наша.
— Бабушка, я же не знаю вашу Филимониху! — крикнул Рябинин. — Скажите просто: маленькая, средняя, высокая?
— Откуда я знаю, сынок. Не мерила же.
Васина очки не сняла, и на Рябинина смотрели увеличенные стеклами огромные глаза. На молодую он давно бы разозлился, но старушки — народ особый.
— Ну, ладно, — сказал он. — Какие у нее волосы?
— Вот вроде твоих, такие же несуразные висят.
Рябинин погладил свою макушку. Он уже чувствовал, что никакого словесного портрета ему не видать, как он сейчас не видел своих несуразных волос.
— Какие у нее глаза? — спросил он громко, словно теперь все ответы зависели только от зычности вопроса.
— Были у нее глаза, родный, были. Как же без глаз.
— Какие?! — крикнул Рябинин неожиданно тонким голосом, как болонка тявкнула: крик сорвался непроизвольно, но где–то на лету перехватился мыслью, что перед ним все–таки очень пожилой человек.
— Обыкновенные, щелочками.
— Какого цвета хоть?
— Да сейчас у них у всех одного цвета, сынок, — жуткого.
Придется обойтись без словесного портрета. Но тогда что остается, кроме голого факта, кроме состава преступления?..
— Узнаете ее? — на всякий случай спросил Рябинин.
— Что ты, милый… Себя–то не каждый день узнаю.
— Зачем же вы, Мария Владимировна, совершенно незнакомому человеку даете свой адрес и помогаете получить деньги?
Старушка нацелилась на него мудрыми глазами змеи и спросила:
— А ты б не помог?
— Помог бы, — вздохнул он и с тоской подумал, что у него зависает второй «глухарь» — два «глухаря» подряд. Это уже много.
Рябинину показалось, что Петельников подрос — ноги наверняка стали длиннее. Лицо как–то осело, будто подтаяло, и черные глаза, которые и раньше были слегка навыкате, теперь совсем оказались впереди. В одежде исчезла та легкая эстрадность, которой так славился инспектор. Он вяло курил, рассеянно сбрасывая пепел в корзинку.
— Ты мне не нравишься, — поморщился Рябинин.
— Я себе тоже, — усмехнулся Петельников.
— Как говорят японцы, ты потерял свое лицо.
Инспектор не ответил, упорно рассматривая улицу через голову следователя. Рябинин знал, что Петельников человек беспокойный, но это уже походило на болезнь.
— Ничего я не потерял, — вдруг твердо сказал инспектор и добавил: — Кроме нее.
— Выходит, что она привела Курикина в чужую квартиру? — спросил Рябинин.
— Привела, — хмыкнул Петельников, придавливая сигарету. — Она вообще жила там целый месяц Карпинская полгода в командировке. А эта…
Петельников рассеянно забегал взглядом по столу, подыскивая ей подходящее название. Но в его лексиконе такого названия не оказалось.
Не было таких слов и у Рябинина: то сложное чувство, которое он испытывал к таинственной незнакомке, одним словом не определишь.
— Ну, а как же соседи, дворники? — спросил он.
— Соседи… Они думали, что Карпинская пустила жильцов. Она ведь там даже кошку держала…
Опять было просто, красиво и выгодно. Отдельная квартира, запасной выход на черную лестницу — делай, что хочешь, и в любой момент можно выйти через дверь за ковром, не оставив после себя ничего, кроме трех париков.
— А я ведь догадался, что это не ее квартира, — вдруг сообщил Рябинин.
— Почему?
— Когда ты не нашел фотографий, я уже заподозрил. А потом заглянул в шкаф. Вижу, одежда на высокую женщину, очень высокую.
— Чего ж не сказал? — подозрительно спросил Петельников.
— Не хотел отнимать у тебя надежду. А Карпинскую все равно надо было опросить. Вдруг ее знакомая.
Они помолчали, и Рябинин грустно добавил:
— Знаешь, Вадим, мы ее не поймаем.
— Почему? — насторожился инспектор.
— Боюсь, что мы с тобой глупее ее.
— Она просто хитрее, — буркнул Петельников.
— Не скажи… Это уже ум. Не с тем зарядом, но уже большие способности. Я бы сказал — криминальный талант.
Теперь его уже не радовал этот талант. После ресторанных историй Рябинин не
