Распространение экземпляров аудиовизуальной продукции и фонограмм на любых видах носителей, экземпляров печатной продукции (за исключением продукции средств массовой информации), содержащих нецензурную брань, без специальной упаковки и текстового предупреждения в виде словосочетания «содержит нецензурную брань» влечет наложение административного штрафа на граждан в размере от двух тысяч до двух тысяч пятисот рублей; на должностных лиц – от четырех тысяч до пяти тысяч рублей; на юридических лиц – от сорока тысяч до пятидесяти тысяч рублей.
Давайте на мгновение задумаемся: в чем практический смысл этого закона? Верно ли, что он написан в надежде когда-нибудь искоренить употребление слов, которые законодатели считают неприемлемыми? Очевидно, что этого не произойдет: русская нецензурная брань – это не то, что узнают из книг, и было бы наивно считать, что целлофановая пленка с надписью «содержит нецензурную брань» (которая обычно сопровождается еще и пометой 18+) позволит остановить распространение мата. Конечно, в книгах его станет меньше; например, даже если бы я захотел выругаться в этой книге, я не стал бы этого делать, потому что пленка слегка удорожит книгу и может плохо повлиять на продажи. Но даже если я этого не сделаю, это вовсе не означает, что кто-то из моих читателей не знает и не узнает тех слов, которые закон запрещает мне свободно употреблять, – я уверен, что эти слова всем прекрасно известны еще со школьных лет. Как ни неожиданно, закон против мата выполняет прямо противоположную функцию: делая нецензурную брань запретной, он стабилизирует ее статус, не давая ей стать рядовым и повседневным явлением. Именно благодаря тому, что я не могу написать здесь кое-какие слова, можно быть уверенным, что четвероклассники так и будут шепотом передавать их из уст в уста, а взрослые будут украшать ими анекдоты и выражать с их помощью сильные чувства. Наоборот, свобода употребления была бы гибельна для особого статуса таких слов: какой интерес ругаться словом, которое нигде не запрещено?
Часто говорят, что русский (или славянский) мат не имеет аналогов в других языках. Пожалуй, имеет смысл высказаться более осторожно: самое необычное в нем – это стабильность перечня неодобряемых слов и корней, которая, как мы видим, отчасти вызвана и законодательной поддержкой. В любом языке можно найти слова, которые в конкретный исторический период произносить на публике не принято, но допустимо в какой-нибудь узкой группе или в специфичной ситуации. Те, кто смотрит американские фильмы, иногда удивляются тому, как легко в них употребляются слова fuck и shit (первое не стану переводить, для того чтобы не подпасть под действие Закона о государственном языке, а второе – потому, что его русские аналоги хотя и не подсудны, но в обществе звучат несколько вызывающе). Однако, не будучи носителями английского языка и не живя в языковой среде, мы можем не задумываться о том, что есть другие табуированные слова, которых мы просто не слышим. Известный американский лингвист Джон Макуортер недавно опубликовал статью, в которой анализирует историю табуированной лексики в английском языке{93}. Он показывает, что в Средневековье в английском языке недопустимыми считались ругательства с упоминанием бога (например, By God! – совершенно никого сейчас не пугающее выражение, примерно как русское Боже мой!), а 1960-е гг. были отмечены нетерпимым отношением к слову fuck, которое сейчас уже не кажется таким крепким. Зато сейчас есть ругательство, которое Макуортер демонстративно не решается процитировать и называет описательно N-word: это слово nigger. Запретность этого слова постепенно начинает переноситься и в русский язык. Возвращаясь к Гумилеву, можно вспомнить строчку из его стихотворения «Галла»: «Жирный негр восседал на персидских коврах» – на современный слух она звучит чудовищно. Хотя без неприятных эпитетов русское слово негр большинству русскоговорящих людей все еще кажется менее обидным, чем, скажем, слово черный, при том что в английском языке Black куда более нейтрально.
Есть, кстати, и слова на f, которые редко доведется услышать в американском фильме: fag и faggot. И то и другое – обозначения гомосексуала. Например, когда в 2013 г. актер Алек Болдуин употребил слово faggot по отношению к назойливому папарацци, он подвергся резкому публичному осуждению. Кстати, и само русское слово гомосексуал наглядно иллюстрирует процесс изменения, происходящий в языке: в последние несколько лет оно стало заменой для слова гомосексуалист, которое теперь воспринимается как оскорбительное все более широкими слоями общества.
Это пример того, как нейтральное слово постепенно становится оскорбительным, но противоположный случай тоже довольно типичен. Представители группы, которая обозначается обидным словом, могут начать использовать это слово как маркер идентичности; скажем, афроамериканцы вполне могут употреблять слово nigger в разговоре между собой, и тогда это вовсе не оскорбление, а обращение типа русского братан.
Случаи, когда какое-то слово оказывается запрещенным к употреблению, есть не только в русском и английском языке, а в языках всего мира. Особенно известны они на примере Австралии и Океании, откуда пришло и само слово табу, обозначающее такие явления. Скажем, в языке Западной пустыни – одном из крупнейших языков аборигенов Австралии – запрещено произносить слова, похожие на имена недавно умерших людей, что приводит к лексическим заменам. Например, в одном из диалектов после смерти человека по имени Ngayunya (Нгаюня) пришлось заменить местоимение 'я', звучавшее как ngayu (нгаю), на ngankyu (нганкю). Правда, потом и это слово подверглось табуизации, но тут на помощь пришел английский язык, из которого было заимствовано слово mi (ми), а из других диалектов вернулось слово ngayu, запрет на которое тем временем ослаб: слишком уж давно умер Нгаюня{94}.
По всей вероятности, тяга к табуированию лексики и наличие слов, воспринимаемых как оскорбительные, – это универсальное свойство человеческого языка, и нет ни одного общества, в котором она бы так или иначе не проявлялась. Именно это свойство и делает явным гумилевский язык ангелов. Надо только помнить, что нет слов, оскорбительных из-за каких-то своих внутренних свойств – все они таковы только потому, что таковыми их принято считать в обществе, которое ими пользуется.
Вторая особенность придуманного Гумилевым языка – это его звуковой инвентарь. В главе 2 в разделе про сольресоль упоминалось, что земные языки могут быть очень богаты звуками (больше сотни), а могут быть и очень бедны (около десятка). Но все человеческие языки имеют в своем составе как согласные, так и гласные. На язык, изобретенный Гумилевым, больше всего похожи некоторые языки Океании и Папуа – Новой Гвинеи, в которых действительно очень мало (но все же не ноль!) согласных: например, в гавайском их насчитывается восемь, а в языке ротокас, признанном мировым рекордсменом, – шесть: p, t, k, v, r, g. Всемирная декларация прав человека на гавайском языке начинается так: Hānau kū'oko'a 'ia nā kānaka apau loa – и, пожалуй, ничего более близкого к языку ангелов с Венеры на Земле не найти.
Таким образом, получается, что Гумилев придумал по крайней мере два необычных свойства для языка своих ангелов, которые действительно радикально отличают его от земных языков. Выходит, что пусть Венера и ближе, чем хлебниковские звезды, но язык на ней куда экзотичнее.
Заключение
В этой главе обсуждались языки из самых разных книг и фильмов – одни разработанные более подробно, как у Толкина, другие – менее, как у Гавела или Гумилева. Из примеров видно, что артланги удобны для своих создателей тем, что не обязательно прорабатывать их в деталях (хотя при желании можно). Если основатель международного вспомогательного языка вынужден разработать и грамматику, и обширный словарь, то авторы художественных языков часто ограничиваются намеком на одно-два интересных свойства, и для создания колорита этого оказывается вполне достаточно. А порой о таких неразработанных языках даже интереснее думать, чем о разработанных подробно, – ведь остается огромный простор для воображения и домысливания. Например, почему бы не попытаться самому построить список слов, подходящих для использования в птидепе?
6. Лингвоконструирование в научной лингвистике
Вымышленные языки и наука
Как говорилось во введении, научная лингвистика довольно скептически относится к искусственным языкам. Тем не менее в некоторых областях лингвистики языки, никем никогда не слышанные и не виденные, заняли вполне достойное место. О трех таких областях и пойдет речь дальше – это, во-первых, восстановление древних языков, во-вторых, лингвистические эксперименты, моделирующие языковую эволюцию, а в-третьих, семантика. Все это области разной степени почтенности: зачатки семантики появились вместе с первыми толковыми словарями, реконструкции древних языков примерно два века, а моделированию языковой эволюции меньше 50 лет – но все они по-своему интересны и заслуживают внимания.
