На холсте была изображена аквамариновая ваза с пышными бордовыми пионами. Сочные зеленые стебли склонялись под тяжестью распустившихся бутонов.
– После вчерашних событий захотелось чего-нибудь радостного, жизнеутверждающего, – пояснила Гала, кивнув на картину.
– Очень красиво, импрессионистов напоминает. От ярких цветов у меня немного зарябило в глазах.
Все-таки я предпочитаю приглушенные, пастельные тона.
– Вот телефон, – улыбнулась Гала, протягивая мне трубку. – Можете поговорить на улице.
Я с благодарностью взяла телефон и вышла в патио. Даже на улице, среди горшков с цветущими растениями, меня преследовал запах краски. Я чихнула и отошла подальше, в тень сосен. Набрала мамин номер. Она ответила после первого гудка:
– Саша, ну наконец-то, куда ты пропала?
– Да я за городом, мам, – тихо пояснила я и покосилась на дверь мастерской. – У друзей.
– А что с твоим мобильным? Я тебе звоню, звоню…
– Разрядился. Ты не волнуйся, у меня все в порядке.
Я надеялась, что мама не услышала, как у меня дрогнул голос.
– Ну, слава Богу, хоть у тебя все в порядке, – горестно вздохнула мама.
– А что случилось? – встревожилась я. Моя мама очень редко вздыхала без веской на то причины. Но ко мне это, увы, не относилось.
– Сонечка руку сломала. Да сложный перелом такой – осколочный, со смещением.
Соня – моя восьмилетняя племянница, дочь Егора. К сожалению, я редко общаюсь с ней, так как она с родителями живет во Франции.
– Господи, как же это произошло?
– Наталья не углядела, – с осуждением проговорила мама. Она открыто недолюбливала невестку, считая, что та недостойна ее ненаглядного сыночка. – Девочка каталась на роликах в парке. А там ступеньки. Ну вот, споткнулась и слетела с лестницы.
– Кошмар.
– Да уж. Хорошо хоть, что только рука. Могло быть гораздо хуже. И это в тот момент, когда у Егора столько работы! А она не может даже за ребенком уследить. Кстати, – добавила мама совсем другим, более привычным тоном, – я тут Кириллу звонила. Думала, он в курсе, где ты. Так там уже девица какая-то к телефону подходит. Так что ты смотри…
Я отсоединилась и сглотнула подступивший к горлу комок. Я снова почувствовала себя лишней. «Отрезанный ломоть» – называли меня родители с тех пор, как я вышла замуж за Кирилла. Действительно, отрезанный ломоть.
Вздохнув, я набрала свой бывший домашний номер. Сегодня пятница, прямого эфира у Шорохова нет, он наверняка еще спит.
После десятого гудка мне ответил сонный женский голос.
– Будьте добры, Кирилла позовите, – хрипло попросила я, продолжая надеяться, что ошиблась номером.
– Минутку, – буркнули в трубку.
– Кто там, лапуль? – крикнул откуда-то издалека Кирилл. Видимо, он еще лежал в постели в спальне…
У меня защемило сердце, настолько явно я представила знакомую до боли картину.
– А кто это? – зевнув, спросила девица.
Я нажала на кнопку «отбой» и удивилась захлестнувшей меня ярости. Я наплевала на гордость и обиды, переборола себя, сделала первый шаг, и куда это меня привело? Злые бессильные слезы выступили на глазах. Я смахнула их и вернулась в мастерскую.
Гала восседала перед мольбертом на высоком крутящемся стуле, такие обычно стоят у барных стоек.
– Немного тускловато, вы не находите? – спросила она и прищурилась, глядя на картину.
– По-моему, отлично, – возразила я и шмыгнула носом.
– Плохие новости? Вы такая грустная… – Гала повернулась ко мне.
– Я в порядке. Наверно, аллергия на краску. Спасибо за телефон.
Я положила трубку на полку стеллажа, занимавшего всю боковую стену. Раздался еле слышный стук в дверь, и появилась Людмила с подносом в руках.
– Ну наконец-то! Вас только за смертью посылать, – недовольно пробурчала Гала. – Можно подумать, что вы на кофейной плантации зерна собирали, высушивали их, жарили…
Несчастная Людмила споткнулась и чуть не выронила поднос из рук. Пустые чашки, стукнувшись друг о друга, обиженно зазвенели. Я подумала, что Гале с ее запросами долго придется искать замену Людмиле.
Людмила быстро разлила кофе по чашкам, и, забрав освободившийся поднос, поскорее удалилась. Гала спрыгнула со стула и придвинула его ко мне.
– Садитесь, – пригласила она, а сама устроилась на табурете, предварительно сняв с него на пол палитру и банку с кистями. – А то еще испачкаетесь в краске.
Я вскарабкалась на стул и взяла в руки чашку.
– Слушайте, – Гала мазнула кистью по холсту, – вы вчера случайно не прихватили с собой плащ?
– Атласный? Нет. Я повесила его на спинку кресла. А что случилось?
– Да один плащ куда-то подевался. Их было ровно тринадцать штук, чертова дюжина. Именно такое количество участников должно присутствовать на сеансе. А теперь вот одного плаща не хватает.
– Не знаю… – растерянно протянула я. Кому может понадобиться такая специфическая вещь?
– Да ладно, не берите в голову, – отмахнулась Гала и придирчиво осмотрела свою работу. – Найдется. Засунули куда-нибудь.
– Ну, а Лизу-то вчера нашли? – спросила я, добавляя в кофе молоко и сахар.
– Лизу? – повторила Гала и опустила глаза. – А она разве терялась?
– Ну да. Нора волновалась, искала ее.
– Ах, это… – натужно рассмеялась Гала. – Это просто недоразумение. У Лизы разболелась голова, она пошла домой. А Нора, она у нас особа экзальтированная, вот и подняла панику…
Вот уж кого бы я не никак не назвала экзальтированной особой, так это Нору. Но вслух, естественно, этого не произнесла.
– Вам понравился сеанс спиритизма?
– Немного страшновато было. Особенно когда птица залетела.
– Да уж, это дело непредсказуемое.
– Нора, кстати, сказала, что птица – нехороший знак. Особенно для Лизы.
– Ерунда, – отмахнулась Гала, но лицо ее помрачнело, – Нора сама не знает, что говорит. А вы хоть поняли, о какой картине шла речь во время сеанса?
– Нет, не поняла.
– Может быть, о портрете? О том, который висит у вас в гостиной.
Гала внимательно уставилась на меня в ожидании ответа.
– Не знаю, – через паузу пробормотала я.
«Действительно, – пронеслась мысль, – о портрете я как-то не подумала, почему-то сразу решила, что имелся в виду пейзаж с фонтанами».
– Надо обязательно это выяснить, – оживилась Гала. Глаза ее заблестели нездоровым блеском. – Отдайте картину Арсению, он проверит.
– Я не верю в духов.
– Напрасно, – произнес голос за моей спиной.
Я вздрогнула и обернулась. В дверях стоял Арсений Титус, как всегда в черном, с головы до пят. Чашка в моих руках заплясала, и ее содержимое выплеснулось на брюки.
– Напрасно не верите, – повторил Титус и хищно улыбнулся. Он извлек из кармана упаковку бумажных платков и протянул один мне. – Вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом. Так сказал Апостол Павел. А я могу привести вам массу примеров передачи информации из мира мертвых в мир живых. Массу. И это я вам говорю не как медиум, или, если угодно, оператор связи. – Он хохотнул и поглядел на Галу.
Она тоже рассмеялась. Очевидно, шутка им показалась удачной, но мне почему-то было не до смеха.
– Так вот, – продолжил Титус. Он переместился в центр мастерской и оперся локтем о мольберт. – Я озвучу вам всего лишь один факт. Произошел он в 1883 году, а точнее, 29 августа. В тот день редактор отдела новостей американской газеты «Глоб» Эдуард Сэмсон был в ужасном настроении. Вся его налаженная жизнь рушилась. Повздорил с женой, и она выгнала его из дома; на работе – полнейшее затишье, новостей никаких, а как вы понимаете, его гонорар напрямую зависел от происходивших событий. Он и так-то еле сводил концы с концами, а тут… Короче говоря, он был загнан в угол обстоятельствами. Такое случается в жизни, нам ли с вами этого не знать. – При этих словах Арсений Титус пристально посмотрел на меня холодными глазами. Я судорожно сглотнула…
– Дальше, – взмолилась Гала.
– Дальше? – протянул Титус. – Дальше бедолага Сэмсон выпил с друзьями, прилег на редакционный диван и задремал. Он, видимо, рассудил, что утро вечера мудренее.
