Читаем без скачивания Портрет Дориана Грея - Оскар Уайлд

чьи изображения, выполненные из серебра, глядят сквозь прекрасные зеркала из хризолитов, карбункулов, сапфиров и зеленых изумрудов». Марко Поло видел, как жители Чипангу[73] кладут в рот умершему розовые жемчужины. А один ныряльщик добыл для царя Пероза[74] жемчужину, которая была особенно дорога морскому чудовищу, за что чудовище убило вора и семь лун оплакивало утрату. Когда же гунны заманили Пероза в глубокий ров, он выбросил эту жемчужину, о чем повествует Прокопий, но ее так и не нашли, хотя император Анастасий[75] обещал за нее пятьсот фунтов золотом. Король Малабара[76] показывал одному венецианцу четки из трехсот четырех жемчужин, по одной на каждого бога, которому он поклонялся.

Когда герцог Валентинуа, сын Александра Шестого[77], посетил французского короля Людовика Двенадцатого, его конь, согласно Брантому[78], был покрыт сусальным золотом, а на шляпе герцога в два ряда сияли ярким светом рубины. Английский король Карл имел стремена, украшенные четырьмястами двадцатью одним алмазом. У Ричарда Второго был плащ ценою в тридцать тысяч марок, покрытый балэ-рубинами. Холл[79] описывает, как Генрих Восьмой ехал в Тауэр перед церемонией коронации «в золотом камзоле, с нагрудником, расшитым бриллиантами и другими драгоценными каменьями, и украшением на шее из крупных бледных рубинов». Фавориты Якова Первого[80] носили изумрудные серьги в золотой филиграни. Эдуард Второй подарил Пирсу Гавестону[81] доспехи червонного золота, усыпанные гиацинтами, горжет, украшенный золотыми розами с бирюзой, и шлем, усеянный жемчугами. Генрих Второй носил перчатки, которые доходили до локтя и были сплошь покрыты драгоценными камнями. У него же имелась и перчатка для ястребиной охоты, куда были вшиты двенадцать рубинов и пятьдесят две крупные жемчужины наивысшего качества. Герцогскую шапку Карла Смелого, последнего герцога Бургундии из династии Валуа, украшали жемчужины грушевидной формы и сапфиры.

Сколь изысканной была когда-то жизнь! Сколь восхитительной в своей пышности и красоте! Наслаждением было даже читать об этой роскоши минувших лет.

Позднее внимание Дориана привлекли вышивки и гобелены, игравшие роль фресок в холодных залах северных стран Европы. Исследуя эту тему – а он обладал редкой способностью погружаться целиком в предмет своего изучения, – он почти грустил, замечая, как время разрушает некогда прекрасные и удивительные вещи. Сам-то он, по крайней мере, этого избежал. Лето сменялось летом, желтые нарциссы много раз расцветали и увядали, ночи, полные ужасных событий, вновь и вновь повторяли историю его падения, но сам он не менялся. Ни одна зима не портила красоты его лица и не мешала его цветущему виду. Однако с материальными предметами дело обстояло иначе. Куда они исчезают? Где теперь шафрановое одеяние с изображением битвы богов и гигантов, которое смуглые девы соткали на радость Афине? Где огромный веларий, натянутый по приказу Нерона над римским Колизеем, это гигантское лиловое полотнище с изображением звездного неба и Аполлона в колеснице, запряженной белыми конями с позолоченной упряжью? Как хотелось бы Дориану заполучить любопытные столовые салфетки, изготовленные для жреца Солнца[82], на которых можно было увидеть подаваемые на пирах всевозможные лакомства и деликатесы; саван короля Хильперика[83] с изображением трехсот золотых пчел; фантастические одежды, вызвавшие негодование епископа Понтийского[84], ибо они были украшены «львами, пантерами, медведями, собаками, лесами, скалами, охотниками – всем тем, что художник может скопировать у природы»; и одеяние Карла Орлеанского[85], на рукавах которого были вышиты как слова песни Madame, je suis tout joyeux[86], так и их музыкальное сопровождение, причем последнее – золотой нитью, и каждая нота, по обычаю тех лет четырехугольная, была составлена из четырех жемчужин! Дориан читал о покоях, приготовленных в Реймсском дворце для королевы Жанны Бургундской, которые были украшены вышивкой с изображением «тысячи трехсот двадцати одного попугая, герба короля и пятисот шестидесяти одной бабочки, чьи крылышки повторяли узор на гербе королевы, и все это было выполнено золотым шитьем». Екатерина Медичи велела сделать себе вдовье ложе из черного бархата, усыпанное полумесяцами и солнцами. Дамастную ткань его балдахина украшали венки и гирлянды из листьев на золотом и серебряном фоне, а по краям шла унизанная жемчугом бахрома. Кровать эта стояла в комнате, где на стенах рядами висели эмблемы королевы из черного разрезного бархата на серебряной парче. В жилых покоях Людовика Четырнадцатого можно было увидеть вышитых золотом кариатид пятнадцати футов высотой. Парадную кровать польского короля Яна Собеского украшала золотая парча из Смирны, расшитая бирюзой, а также стихи Корана. Серебряные с позолотой столбики балдахина были богато декорированы эмалевыми медальонами в обрамлении драгоценных камней. Это ложе было привезено из турецкого лагеря под Веной. И когда-то под трепещущим золотом балдахина стояло знамя пророка Магомета.

В течение целого года Дориан увлеченно собирал самые изысканные образчики тканей и вышивок, среди них нежнейшие муслины из Дели с золотым орнаментом из пятидольных листьев и с нашитыми сверху переливчатыми крылышками жуков; газ из Дакки, за свою прозрачность прозванный на Востоке «сотканным воздухом», «струящейся водой» и «вечерней росой»; ткани с острова Ява с необычайными узорами; желтые китайские драпировки тонкой работы; книги в переплетах из рыжевато-коричневого атласа или нежно-голубого шелка с тисненными на них французской королевской лилией, птицами и прочими изображениями; вуали из кружева особой ручной вязки; сицилийскую парчу и жесткий испанский бархат; грузинские ткани с золотыми монетами и японские шелковые ткани «фукуса» золотисто-зеленых тонов с изображениями птиц в роскошном оперении.

Особое пристрастие Дориан питал к одеянию священнослужителей, как, впрочем, ко всему, что связано с церковными обрядами. В длинных кедровых сундуках, стоявших вдоль стен западной галереи его особняка, он хранил множество редких и прекрасных образцов облачения Христовой невесты, которая должна носить пурпур, драгоценности и тонкое белье, чтобы скрывать бледное, изможденное тело – следствие желанных страданий и самобичевания. В его коллекции была роскошная церковная мантия из багряного шелка и шитой золотом дамастной ткани с повторяющимся орнаментом из золотых гранатов, помещенных в символические цветы с шестью лепестками, по обе стороны от которых красовались геральдические ананасы из мелкого жемчуга. Отдельные вышивки в виде полос на этой мантии представляли собою ряд сцен из жизни Пресвятой Девы, а на капюшоне разноцветным шелком изображалось ее коронование. Итальянская работа пятнадцатого века. Другую мантию из зеленого бархата украшал вышитый орнамент из листьев аканта, сложенных в форме сердца, из которых вырастали длинные стебли с белыми цветами, оттененные серебряными нитями и цветными кристаллами. На ее застежке золотыми нитями была изображена голова серафима. Украшенные вышивкой вставные полосы из красного и золотого шелка были покрыты медальонами многих святых и мучеников, в том числе святого Себастьяна. Еще у Дориана имелись казулы[87] из янтарно-желтого и голубого шелка, из золотой парчи и желтой дамастной ткани с изображениями Страстей Господних и Распятия Христа, а также с символическими львами, павлинами и другими эмблемами; далматики[88] из белого атласа и розовой дамастной ткани, украшенные тюльпанами, дельфинами и геральдическими лилиями; ткани антепендиума[89] из малинового бархата и голубого полотна; множество корпоралов[90], покровов для потиров[91] и суда́рей. Таинственные обряды, в которых использовались эти предметы, давали пищу воображению Дориана.

Эти сокровища, как и все остальное, что он собирал в своем прекрасном доме, служили для него средством забвения, способом хоть на какое-то время избежать страха, временами совершенно нестерпимого. На стену нежилой запертой комнаты, где когда-то Дориан столько времени провел ребенком, он своими руками повесил скрытый под пурпурно-золотым покрывалом ужасный портрет, чьи меняющиеся черты показывали, куда на самом деле катится его жизнь. Неделями он не поднимался туда и, забыв о жуткой картине, вновь обретал беззаботность, удивительную веселость и страстную поглощенность самим своим существованием. Потом однажды ночью он вдруг незаметно выбирался из дома, шел в трущобы Блу-Гейт-Филдс[92] и оставался там на несколько дней, пока его оттуда не выгоняли. По возвращении он садился перед портретом, иногда ненавидя и его, и себя, но, случалось,