— Не надо устраивать хихоньки да хахоньки по слишком серьезным поводам, — помню я, он сказал.
Я видел, что ему очень горько.
Я уехал, стал переключаться на мирные темы. Нам было сказано, что все в нашей судьбе зависит от того, как скоро мы перейдем на мирные темы. Довольно решительно нас переключали на эти мирные темы… Я вернулся в Крым, работал, собирал литературное объединение. Сразу, перед счастливым месяцем, проведенным им в Крыму, я получил от него открытку. Он писал в ней: «Хорошо, что молодая поэзия имеет своего полпреда в Крыму».
И самую первую рецензию на свою первую книгу я получил тоже от него. Очень быстро, едва книга вышла, он о ней написал.
И как его хоронили, я тоже помню. Но об этом я не хочу, не стану. Перед смертью он писал, как врачи высаживались и, словно десантники, спасали его. Вытаскивая его с того света.
И даже с той уже даты прошло много лет.
Отчетливо все вспоминаю. Раньше, чем я услышал его стихи, я знал уже о нем самом…
Теперь все становится на свои места. И наш путь, и наше не заласканное жизнью поколение… И то, как мы сидели в мокрых, похожих на стойла блиндажах и землянках и читали его стихи.
И будет порох словом заменен…
Мы тогда еще не понимали, как это хорошо!
Александр Межиров
Памяти друга
С. Гудзенко
До сих пор я поверить не в силах,Вспоминая родные черты,Что к солдатам, лежащим в могилах,Раньше многих отправишься ты.
Что тебя не подымет над тучейСамолет со звездой на крыле,Что под сенью березы плакучейОтдыхаешь в родимой земле.
В той земле, для которой ни крови,Ни дыхания ты не берег,Что стоит у тебя в изголовье,Вдоль пройденная и поперек.
Нас везли в эшелонах с тобою,Так везли, что стонала земля,С Белорусского — на поле боя,И с Казанского — в госпиталя.
Ни кола ни двора, только ноги…Был твой подвиг солдатский тяжел.Ты назвался поэтом дорогиИ ни разу с нее не сошел.
Потому я и верю, что где-тоМежду Кушкой и дальней Тувой,Весь в сполохах сигнального света,Мчится поезд грохочущий твой.
Или, может быть, от эшелонаВ Закарпатье случайно отстав,Ты проселком бредешь утомленно,Догоняешь товарный состав.
Мне совсем не покажется странным,Если с поезда только, с путиТы стоишь у дверей с чемоданом,Ключ в карманах не можешь найти.
Л. Саховалер, командир отделения, однополчанин
Что вспомнилось…
…Осень 1939 года. Заполненная аудитория ИФЛИ. Читают стихи. Стихами нас не удивишь. Каждый сам втайне поэт, каждый сам читает стихи — и чужие и свои. Но этот кудрявый парень может. Его строки — что-то о растерзанном до крови пестром осеннем листе — запоминаются, и не только девушкам. Потом узнаю фамилию — Гудзенко.
…Июль 1941 года. Раскаленный асфальт у Ильинских ворот. Толкучка в бюро пропусков ЦК комсомола. Здесь берут добровольцев. Быстрыми шагами проходим по коридорам. В одной из комнат — Гудзенко. «Ты тоже?» — «Да, но только вот закончим с Юркой стихи для радиопередачи о сборе лома».
Август. Подмосковный лесок, брезентовые палатки. По линейке прохаживается дневальный. Начищенные сапоги, белоснежный подворотничок, лихо посаженная пилотка. «Подъем!» — уставным голосом подает команду Гудзенко. А через несколько часов — занятия по подрывному делу. Быстро строчит карандаш в записной книжке: нормы расхода тола, конструкция взрывателя, тактико-технические данные мин. Это, конечно, не стиль Катулла и не мировоззрение автора «Слова о полку…». Но сейчас нужно именно это. Потом даже скупые пометки с занятий вольются в стихотворные строки:
И то, что может сделать они тол (пятнадцать килограммов),не в силах целый батальон,пусть даже смелых и упрямых.
Кружок солдат за палатками. Сумерки. Одна за другой песни, а запевает Гудзенко. Он может петь и когда жжет солнце, и пыль вьется вокруг взвода, и пулемет давит на скатку и трет шею, и тогда он так же яростно запевает «Если завтра война…», и «Бригантину», и «Катюшу».
Сентябрь. Запыхавшись, он входит в казарму, еле поспел к сроку из города — нужно сдать очередной материал для «Окон ТАСС». «Как дела?» В ответе горечь: «Плохо, Киев сдали».
Октябрь. По пустынным улицам Москвы шагает рота. Винтовки на ремне. Тяжелые мешки за плечами. Песня. Дерзкая песня! Позиция для ручного пулемета оборудована на чердаке одного из домов на площади Пушкина, а пулеметчик поет:
И по улицам БерлинаФлаг советский пронесем!
А вечером вместе с Юрой Левитанским, своим вторым номером, пулеметчик Семен Гудзенко сочиняет новую песню на мотив любимой «Бригантины». Назавтра ее поет рота:
Звери рвутся к городу родному,Самолеты кружатся в ночú,Но врага за каждым домомВстретят пулей патриоты-москвичи.
Припев:
Слышен гул орудий отдаленный,Самолеты кружатся в ночú.Шаг чеканят батальоны.В бой за красную столицу, москвичи!
Мы за все сполна ответим гадам,Отомстим за наши города.Нет патронов — бей прикладом,Чтоб от гада не осталось и следа!
Припев.
Наша слава вспоена веками,В песнях слава воина жива.На последний бой с врагамиПоднимается рабочая Москва.
Припев:
Ноябрь. Ленинградское шоссе. Клин. Ямуга. Вельмогово. В нетопленной избе солдаты снаряжают взрыватели для мин. Работа точная. Нужно взвести чеку, привязать ее ниткой. В тусклом свете керосиновой лампы сдвинутые брови Гудзенко. Днем роту бомбили немецкие самолеты — первая смерть на войне. Мины поставлены. Рота уходит, Гудзенко с ней. Десяток бойцов остается охранять минное поле. Через несколько дней блужданий по тылам немцев бойцы соединились с ротой. Гудзенко бросается навстречу товарищам: «Давайте, концентраты готовы, мешки я ваши сберег, сюда, потеснитесь, хлопцы, пустите к костру, замерзли же они». В глазах Семена нескрываемая гордость и радость за друзей — задание выполнили и все вернулись. А потом стихи:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
