Костюмы стоили недешево. Чтобы сберечь одежду и остатки профессиональной гордости, они все, как один, отступили, рассыпали круг и удалились в другой конец залы. Посторонние предметы — чаша, ключ, амфора — упали на пол. Последний, ужасный приступ икоты сотряс Тади. Весь мокрый, перепачканный в яичном желтке, с волосами, стоящими дыбом, как хохол у попугая, он бросился к амфоре в тот самый момент, когда Конде бросился к ключу. Столкновение было сокрушительным. Тади Бой пошатнулся, закачался и рухнул как подкошенный, судорожно цепляясь за ковер. Далеко-далеко, у самого помоста, пирамида ослепительно улыбающихся прыгунов на мгновение застыла в воздухе, рассыпалась и разлетелась в разные стороны.
Король Франции смеялся. И как усопшие пробуждаются в канун Дня всех святых, так и эти скучающие, сверхутонченные люди, этот цвет французской цивилизации, дал наконец волю своему веселью.
Прыгуны удалились; слуги вычистили залу и привели все в порядок; теперь, к концу ужина, огни были притушены, и бриллианты сверкали, переливаясь, как звезды в быстрой реке. Общество болтало и смеялось, а король подозвал Тади Боя к своему креслу.
Когда Лаймонд прошел мимо, не подавая виду, Том Эрскин наконец позволил себе взглянуть на вдовствующую королеву, и в глазах его светилось тихое торжество. Лицо Тади Боя было по-детски невинным, а широко распахнутые синие глаза с длинными ресницами встретили взгляд короля доверчиво, с подкупающей искренностью. Своим глубоким, приятным голосом Генрих Французский произнес:
— Вы, сударь, обратили мой ужин в хаос, а мою пиршественную залу — в руины. Так ли проводятся трапезы в Ирландии?
— Мы изгоняем печаль везде, где только можем. Таково наше ремесло.
— Но здесь вас не просили, полагаю я, — заметил король, — изгонять печаль.
— Но меня и не просили, я полагаю, изгонять слонов, — отозвался Тади Бой совершенно безмятежно. — Везде, где возможно, мы стараемся пособить.
Король так и впился в него взглядом, но не нашел ни следа дерзости или высокомерия. Царственное чело разгладилось.
— В самом деле: и в том, и в другом случае вы изрядно промокли.
— Вообще-то вода — не моя стихия, но уж выбирать не пришлось.
A la fontaine je voudrais
Avec ma belle aller jouer[15].
— A ma belle [16] — слониха по кличке Анни.
— О, вы знаете стихи, — сказал Генрих. — Но шутовство предпочитаете музыке?
— Смотря какая музыка, — произнес Тади Бой с расстановкой, самым мягким своим тоном.
Сидящая рядом с монархом Екатерина, королева Франции, уже давно и пристально вглядывалась в него, быстрым своим умом вникая в его ответы и с высоты своей утонченной культуры оценивая их. И тут она сказала вполголоса:
— Вам не понравился лютнист короля?
Супруг — и Екатерина отметила это про себя — не произнес ни слова.
— Если б я дал ему парочку уроков, то мог бы гордиться таким учеником, — ответил оллав.
Королева откинулась на спинку кресла; за столом зашушукались, послышались смешки. Король улыбался.
— Вы думаете, что могли бы сыграть так же хорошо?
— Это мое ремесло.
— Как езда на слонах и жонглерские трюки?
— Нет, то — забава, и ничего больше.
Ни на кого не глядя, король щелкнул пальцами. Лорд д'Обиньи, смущенный и почтительный, выступил вперед.
— Найдите Альберто, да побыстрей. — А Тади Бою Баллаху король промолвил лукаво: — Мы видели шута — теперь покажите нам барда, мастер Баллах. Сыграйте нам, спойте, устройте представление — и если у вас получится не хуже, чем у господина де Рипы, то завтра вы уедете в Ирландию с полным кошельком.
Тади Бой медленно покачал черноволосой головой:
— Нет, не деньги цена за песню. Мы с О'Лайам-Роу просим у вас другой награды: разрешите нам подольше насладиться волшебными прелестями вашей страны, а заодно уж и искупить ту невольную ошибку, что послужила причиной опалы, постигшей принца Барроу. Поверьте, он искренне сожалеет об этом.
Все молчали.
— Я не могу, — сказал наконец король, — не могу ни при каких обстоятельствах пригласить вашего хозяина ко двору.
— О'Лайам-Роу, — мягко проговорил Тади Бой, — не привык к придворной жизни. Он просит лишь позволения остаться, чтобы как следует изучить вашу великую державу.
Король колебался. Явился де Рипа, немного испуганный, с лютней в руках. Чуть поодаль за столом вдовствующая королева Шотландии что-то мягко говорила своему соседу, не обращая никакого внимания на короля и его собеседника. Коннетабль Франции извинился, встал и, склонившись над креслом короля, прошептал ему что-то на ухо.
Генрих обернулся, получил молчаливое согласие королевы и сказал шутливо, обращаясь к ирландцу:
— Если только при таком условии вы станете играть, тогда, конечно, нам придется пойти на уступки. Но и вы должны понять, что зиму мы собираемся провести в Блуа, и только самые искусные певцы и музыканты удостоятся чести сопровождать нас. Я сам играю на лютне. Ее величество королева, моя сестра Маргарита французская, моя дорогая сестра вдовствующая королева Шотландии и конечно же господин де Рипа — все мы будем судить вашу игру. — Король был одет с подобающей пышностью, в белое с серебром, и настроен вполне дружелюбно. — В Ирландии могут быть совсем другие критерии. Так что не расстраивайтесь в случае неудачи — вы не уйдете отсюда с пустыми руками.
Мешковатый увалень Тади Бой Баллах гордо выпрямился. Он перевел взгляд с короля на королеву-мать, на Эрскина, на Маргарет, на Дженни Флеминг, на лорда д'Обиньи, который стоял позади них, затем посмотрел на дальний конец стола — на Конде и принцессу, на д'Энгиена и Сент-Андре. Все они болтали, как ни в чем не бывало, и лица их выражали неизбывную скуку. Потом он повернулся к королю, изысканно поклонился и принял вызов.
Прозвучал королевский приказ, и в озаренной мягким светом зале стало тихо. Отяжелевшие от яств и вина, разгоряченные, ослабевшие от смеха, уже предвкушающие волшебные грезы наступившей ночи, эти люди, хищные и беспечные, этот цвет Франции, развалились в креслах, разодетые в бархат, а стражники в сверкающих белых одеждах стояли позади.
Лютнисту предназначались низкий стул и скамеечка для ног. Тади Бой принял от итальянца шелковистую, грушевого дерева лютню и улыбнулся ему; какое-то мгновение темные глаза смотрели враждебно, затем и в них появилась улыбка. Тади Бой погрузился в теплые, насыщенные тона покрытого коврами пола; лишь над головой его слабо мерцала свеча; и колючая щетина, и тучность — все тонуло в полумраке. Его правая рука легко коснулась струн, и он заговорил по-французски, с бархатным, искусно воспроизведенным: ирландским акцентом:
