неким Паркером.
— Я узнал об этом из газет.
— Это, однако, могло быть поводом для разрыва отношений.
— О нет, Тейлор мне объяснил, что пришел туда на танцы и что полиция сразу же освободила его.
Карсон открыл рот для нового вопроса, но тут же его закрыл. Вопрос, видимо, был особенно затруднительный — во всяком случае так можно было понять по его колебанию, длившемуся, впрочем, всего несколько секунд.
— Имеющиеся у меня сведения,— начал адвокат,— весьма скудны. Они собраны поспешно и могут содержать много неточностей. Между прочим, тут говорится о каких-то обедах, на которых бывали молодые люди. Эти обеды якобы устраивал Тейлор по поручению мистера Уайльда.
— Это ложь! — И Уайльд обратился к судье:— Милорд, прошу защитить меня от подобных оскорблений.
— Я не хотел вас оскорблять, мистер Уайльд,— опередил судью Карсон.— Я сделал оговорку, что не имею точных сведений. Подобные детали остаются тайной полиции. Мой вопрос скорее должен был звучать так: сколько молодых людей представил вам Тейлор?
— Всего их было пять.
— Давали ли вы им деньги, подарки?
— Возможно.
— А они? Давали ли они вам что-либо?
— Нет, ничего.
— Среди тех пяти, с которыми вас познакомил Тейлор, был ли некий Паркер?
— Да, был.
— Вы считали его своим другом. Очевидно так, раз вы его называли «Чарли», а он вас «Оскар». Сколько лет было Паркеру?
— Я не занимаюсь статистикой возраста знакомых. Выведывать, сколько лет человеку, которого встречаешь в обществе,— это пошло.
— Где вы встретили его в первый раз?
— В день моего рождения я пригласил Тейлора в ресторан Кеттнера, сказав, что он может привести, кого захочет. Он пришел с Паркером и его братом.
— Знали ли вы, что Паркер лакей без места, а его брат — грум?
— Нет, этого я не знал.
— Но вы ведь знали, что у него нет никаких литературных или артистических наклонностей и что он не является человеком высокой культуры. Что же было у вас общего с Чарли Паркером?
— Мне нравятся люди молодые, яркие, веселые, беспечные, оригинальные. Не люблю рассудительных и пожилых. Я не признаю общественных перегородок, и сам факт молодости, по-моему, это такое чудо, что я предпочитаю поговорить полчаса с молодым человеком, чем отвечать на вопросы королсвского советника преклонных лет.
В зале грянул смех, и долгое время его не удавалось унять. Когда замолкали первые ряды, из задних накатывалась новая волна веселья, словно все вдруг возжаждали высвободиться из-под гнета мрачного, удручающего часа, который они просидели затаив дыхание. Ведь с каждой новой фамилией, возникавшей из бумаг адвоката, воздух становился все тяжелей. Туманные, неуловимые, они всплывали как призраки, задерживаясь иногда лишь на миг, на ту частичку времени, которой хватает, чтобы сказать «да»,— единственное слово, придававшее им видимость существования,— и опять отодвигались в тень, и за ними чудились какие-то двери, какие-то стены, ведь они кружили по орбитам чьей-то жизни и обладали силою вампиров, способных эту жизнь уничтожить. Было поистине что-то напоминавшее жажду в этих вытянутых шеях, пересохших глотках, запекшихся губах — этакая ненасытность порочного и безжалостного любопытства человеческого, стоящего перед неожиданно открывшейся тайной.
Карсон и малейшим жестом не выдал, что слышал эту шутку, которая, отозвавшись в смехе, кружила вокруг него. Он спокойно перебирал бумаги, потом поднял глаза и с минуту задержал взгляд на лице Уайльда, на том местечке, где у корней волос выступила едва заметная капелька пота.
— Снимал ли м-р Уайльд квартиру на Сент-Джеймс плейс?
— Да, с октября тысяча восемьсот девяносто третьего года до апреля тысяча восемьсот девяносто четвертого года.
— Приходил ли туда Паркер на чаепития?
— Да.
— Давали ли вы ему деньги?
— Три или четыре фунта — он жаловался, что сидит без денег.
— А серебряный портсигар на рождество подарили? — Да, подарил.
— Были ли вы у него дома однажды ночью до половины первого?
— Нет, не был.
— Посылали ли вы ему «прекрасные стихотворения в прозе»?
— Не думаю.
— Как вы восприняли известие об аресте Тейлора?
— Я был огорчен и написал ему об этом.
— Когда вы познакомились с Фредом Аткинсом?
— В ноябре тысяча восемьсот девяносто второго года.
— Знали ли вы, кто он?
— Возможно.
— Даже в этом вы не уверены. Но вы, я полагаю, заметили, что он не литератор, не художник. Сколько ему было лет?
— Девятнадцать или двадцать.
— Приглашали ли вы его в ресторан Кеттнера?
— Кажется, я встретил его на обеде у Кеттнера.
— Присутствовал ли Тейлор на этом обеде?
— Возможно.
— А впоследствии вы его еще встречали?
— Да.
— Вы были с ним в Париже?
— Да, был.
— Когда вы встретили впервые Эрнеста Скарфа?
— В декабре тысяча восемьсот девяносто третьего года.
— Представил его вам, кажется, Тейлор?
— Да, Тейлор.
— Это, конечно, происходило в той квартире на Сент-Джеймс-плейс?
— Нет надобности подчеркивать это столь настойчиво, мистер Карсон. В этой квартире бывало много людей, и таких людей, встреча с которыми была бы честью для иных королевских советников.
— Как вы можете это говорить, мистер Уайльд,— вмешался м-р А. Гилл и вдруг покраснел — то ли от возмущения, то ли под властным взглядом Карсона. Опять вернулись к Скарфу, а после нескольких вопросов всплыла новая фигура.
— Когда вы познакомились с Мейвором?
— В тысяча восемьсот девяносто третьем году.
— Прошу вас уточнить — мои записи на этот счет не вполне ясны: получал ли Мейвор от вас деньги или какие-нибудь подарки?
— Портсигар.
Послышался странный, приглушенный шум, что-то вроде хриплого урчанья. Этот звук никак нельзя было назвать вздохом — оказалось, однако, что это вздохнули склеротические легкие лорда Куинсберри.
Он сидел в клетке для подсудимых, и все о нем забыли, да он и не пытался привлечь к себе внимание, если не считать нескольких фраз, которые он пробормотал в начале заседания, отвечая на вопросы судьи. С того момента он ни единым словом не замутил своего глубокого, пронзительного наслаждения. Он впивался глазами в лицо своего врага, в каждую мимолетную складку усталости; ему чудилось, будто каждая капля пота, проступавшая на лбу Уайльда, возникала из того блаженного трепета, который щекотал ему позвоночник. Никогда в жизни он не испытывал подобного восторга. Все, что он до сих пор мог себе позволить,
