Варнер засмеялся. Смех был слабым, шуршащим, как осенние листья под ногами.
— Что-то пошло не так, когда вы возвращались обратно в Америку, не так ли? — настойчиво продолжал монстролог.
— Он пытался предупредить меня, — сказал Варнер. Дыхание его стало свистящим.
— Кто? Кто пытался предупредить вас?
— Оба! В то утро, когда мы отплывали, старый дьявол с усмешкой в лукавых глазах и широкой улыбкой на черных щеках спросил, какую провизию мы заготовили для них. Он сказал мне, что во время путешествия они могут сильно проголодаться без «корма», и предложил взять с собой парочку его рабов. Я гневно отказался. Я сказал, что я — христианин, что во мне есть страх Божий и страх Божьего суда.
— Но вы пожалели об этом, — подвел итог Уортроп.
— Меня заверили, что все будет в порядке, — пробормотал Варнер. — У меня были строгие инструкции от монстролога. Мы укрепили опоры и крепежные детали, приварили железные решетки на иллюминаторы, врезали двойные замки на двери. У нас на борту было двести фунтов соленой свинины, а в Сапеле мы загрузили именно ту провизию и в том количестве, что приказал Уортроп: двенадцать коз, пять телят и семь шимпанзе. «Попробуйте шимпанзе, если они не станут есть другое, — сказал он мне. — Они — ближайшие родственники их привычной добыче». Ближайшие родственники! Да помоги нам Бог!
Уортроп разжал пальцы, и муха упала на пол. Он наступил сапогом на ее сухое тельце.
— Мухи, — пробормотал он задумчиво. — Откуда столько мух?
Он с минуту наблюдал, как они жужжат и бьются о замызганное стекло, прежде чем повернуться лицом к Варнеру.
— Антропофаги отказались это есть, — скорее сказал, чем спросил Доктор.
— О да, именно так и было, как вам известно. Как вам известно и все остальное. Так что я больше не буду ничего рассказывать об этом. Не знаю, зачем вы приехали среди ночи и задаете вопросы, ответы на которые вам известны. Не знаю, зачем вы приехали, если только не для того, чтобы мучить больного умирающего старика. Не знаю, что за удовольствие доставляет вам моя боль, Уортроп, разве только, помилуй господи, вы воистину — сын своего отца! Вы уже знаете, какой специальный приказ отдал ваш отец и какая судьба постигла экипаж «Феронии». Что за садизм привел вас к моему смертному ложу? Чего вы хотите — напомнить мне о тех страшных днях смерти и о смерти приближающейся? Поглубже вонзить в меня нож, который уже вонзил ваш отец? Разбередить мою рану еще раз, прежде чем ангел смерти спустится за мной? Сжальтесь надо мной, Уортроп! Я молю вас о милосердии! Сжальтесь!
Доктор проигнорировал эту обличительную речь, эту страстную мольбу, разбавленную стонами и всхлипыванием. Проигнорировал все это и сказал:
— Они, должно быть, немедленно убивали всех животных, которых вы предлагали им, — они яростно охраняли свою территорию — но не ели их. Через несколько дней трюм корабля, надо думать, напоминал скотобойню, а вонял еще хуже.
— Нет, — прошептал Варнер, закрывая глаза. — Нет, прошу вас, не говорите ничего больше.
— Им как-то удалось выбраться. Нигде в литературе не упоминается, что они умеют плавать, так что они попросту захватили корабль, а не бежали с него. И по крайней мере двое из них выжили до того момента, как «Феронию» выбросило на мель в Суомпскотте. Выжили самец и самка, полагаю?
Варнер вздохнул — это был резкий скрипучий вздох, такой звук издает галька, когда на нее наступает сапог. Глаза его открылись, рот зевнул, язык вывалился, голос стал потусторонним.
— Они съели младшего. Это был ее сын, этой самки Антропофага, по крайней мере, Оба так говорил. Она просто порвала его на куски. Своими собственными глазами — о, как виню я свои глаза за то, что они видели! — я смотрел, как она засовывает его еще бьющееся сердце себе в глотку. То, что осталось, доел самец.
— Она была главная в паре? Она доминировала?
— Самец боялся ее, страшно боялся, это было ясно.
— Тем не менее его она не тронула — или не так? Она одна спаслась с корабля?
— Я не знаю, спаслась она одна, или они оба, или никто не спасся. Меня там не было! Господь в неизмеримой милости своей решил сохранить мне жизнь, чтобы я окончил дни мои здесь, окруженный заботой доброго доктора Старра и этой ведьмы, миссис Браттон!
— Вы бросили ваш корабль на произвол судьбы, вы покинули судно, — настаивал Доктор.
Варнер не отвечал. Его глаза снова закрылись. Возможно, он думал, что если закроет их, мы исчезнем так же, как чудовищные образы, которые он видел на потолке, и будем преданы забвению. Он стал так неподвижен, что на миг я подумал, что он перестал дышать.
— Вы спрашивали, зачем я приехал, — начал Уортроп, возвращаясь на свое место. — Меня привела сюда она, эта самка, Хезекия, потому что она, как и вы, пережила гибель «Феронии», а ее отпрыски процветают в новообретенном доме. Ее потомство, более тридцати сильных особей Антропофагов, на данный момент находятся в трех часах езды от этого места.
Варнер застонал. К этому времени мы уже столько слышали его стон, что он превратился в постоянный фон, как жужжанье мух, бьющихся о стекло. («Откуда столько мух? — интересовался Уортроп. — Откуда столько мух?»)
— Мой отец измучил себя мыслями о вас, — продолжал Доктор. — Но не выказал заинтересованности в судьбе вашего необыкновенного груза. Он был много кем, но в первую очередь оставался ученым и не пришел бы к выводу, что Антропофаги затерялись или погибли в море от голода. Что-то или кто-то убедили его, что не надо гнаться за ответом. И не было никого, кроме одного человека, кто был свидетелем и мог убедить его. Человека, спасшегося с «Феронии». Из-за этого он нашел вас через двадцать лет? Чтобы снова спросить вас об их судьбе?
Кожа Варнера тошнотворно серого цвета заблестела в свете лампы — он потел под слоями своих одеял, и впервые я почувствовал в воздухе не только запах хлорки, а примешивающийся к нему слабый запах разложения. Я подумал, может, под кровать заползла крыса и там сдохла? Это объяснило бы наличие мух. Я обернулся и посмотрел на усеянное ими окно. Откуда столько мух?
— Ей на руку сыграли две вещи: прихоть природы и человеческая глупость, — глухо простонал Варнер, откликаясь наконец на вопрос Доктора. — На девятнадцатый день в море наступил штиль. Кругом было только море — бесконечное, как прерии Канзаса, а сверху палило жестокое тропическое солнце. И так продолжалось день за днем, восемь дней, пока экипаж не начал нервничать, сходить с ума от скуки и, наконец, пить. Они почти постоянно были пьяные. И мучили чудовищ просто ради развлечения. Они делали ставки, кто из монстров первый загнется без еды, кто первый начнет убивать. Они открывали дверь трюма и дразнили их через решетку, бросались в них чем попало и наслаждались вызванной яростью. Самый крупный из монстров, самка, мог допрыгнуть со дна трюма, с двадцатифутовой глубины, почти до прутьев решетки; на это они тоже делали ставки — как далеко дотянется она лапами. Уилсон, первый помощник, был заводилой. Именно он придумывал большинство издевательств. И именно он первым поплатился за это.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
