осталось лишь приложить усилия. И надеяться, что служитель культа в такую погоду сидит дома, а не пасет олешек. Так что аккуратно встаем, используем ближайшую палку в качестве посоха – и, геликоптер нихт, шагаем в ногу.
Кумкагир дважды падал, прежде чем выбрался назад к берегу. Осмотреться не получилось, деревья уже окутало сумерками, но хотя бы направление сделалось явным. К запаху палой листвы и снега примешалось что-то сладковато-манящее, тонкое – цветок, что ли, распустился раньше времени? Рододендрон Адамса? Непохоже, да и не до цветов. Через пару шагов запах сделался ярче, потом Кумкагиру почудился крохотный отблеск огня впереди.
Это была свеча, надежно укрытая от ветра. Под большой лиственницей кто-то натянул тент, натаскал лапника и устроился переждать бурю. Кто-то хозяйственный и аккуратный, с походным рюкзаком, карематом и даже веревкой. Кто-то невысокий, худой, с пышными волосами, выбивающимися из-под шапки. Девчонка экологов… Вот так встреча!
– Привет! Чай будешь?
Больше всего на свете Кумкагиру хотелось крепкого горячего чаю с сахаром.
– Стряхни снег и забирайся под полог. Только осторожней давай – места мало.
Чай в шершавой глиняной кружке был непривычным на вкус – не черный и не зеленый, совсем не сладкий. На кубики сахара девчонка покосилась, но промолчала. Она достала из клапана рюкзака серебристую упаковку и развернула с шелестом – термоодеяло оказалось просто спасением. Укутав плечи и спину, Кумкагир наконец-то перестал дрожать. А запах шел от коричневой тонкой палочки, тлеющей ароматным дымком.
– Индийские благовония, – улыбнулась девушка. – Не видал таких?
– Ни разу, – попробовал улыбнуться Кумкагир. – Как шалфеем окуривают или сосновую кору жгут, встречал, а это зачем?
– Для радости, – пожала плечами девушка. – Вдыхаешь дым и чувствуешь, как внутри теплеет.
Из любопытства Кумкагир потянул носом и оглушительно чихнул.
– Все равно холодно.
Девчонка хихикнула:
– Как ты здесь оказался, такой мерзлявый? Почему без снаряги, без нормальной одежды?
– У меня скафандр вырубило на ровном месте. Пришлось топать как есть.
– Куда?
– К шаману.
Синие глаза девчонки округлились:
– А зачем тебе Монгой?
– Поговорить хочу. Тут полигон испытательный будут строить для космического корабля. А шаман стройке препятствует, уходить отказывается.
– Есть такое, – согласилась девчонка.
– Если он подобру не уедет, будут крупные неприятности. И у Монгоя, и у начальства стройки, и у космической экспедиции. Наши круто завернули, неправильно. Шамана понимать надо, с душой к нему, неспешно, трубочку покурить…
– Докурились уже, – фыркнула девчонка. – Слышал про восьминогого небесного коня, которого Туманча Монгой лично передал нашему Учителю Жизни, дабы тот поверг в прах всех врагов и защитил духов священного водопада?
– Чегоо? – опешил Кумкарир.
– Ясно, не слышал. А наш Учитель утверждает, что видел своими глазами и принял из рук в руки поводья.
– Бред собачий, – выпалил Кумкагир, глубоко вдохнул и добавил: – Извини, не хотел обидеть.
– У меня тоже возникли вопросы, – задумчиво произнесла девчонка. – Стоило бы задать их шаману лично. Думаю, он такой же чудик, а может, просто мошенник. Но хочу убедиться своими глазами.
– Шаманы странные, их не поймешь с наскоку, – возразил Кумкагир. – Не различишь, где правду говорят, где голову морочат. Служители культа, что с них взять.
– Вот и узнаю – что. Сказками меня не обманешь, – подытожила девчонка. – Я ж тоже молодец – ни палатки с собой не взяла, ни лыж. И планшет отрубился… Но хоть здесь подстраховалась. Вуаля!
Желтоватая, потертая на сгибах карта легла на каремат.
– Смотри, вот поселок Букачача, вот речка Букачача, там наверху водопад. А здесь, в двух километрах от нас, заимка шамана. Но до утра мы туда не пойдем.
Умно, ничего не скажешь. Бумажная карта старая, такими лет двадцать не пользуются. Но пригодилась же…
– Знаешь, как переводится Букачача? – попробовал подшутить Кумкагир.
– Знаю, – кивнула девчонка. – Искаженное «букучан» – наледь на реке, там, где со дна бьет источник. Так тунгусы говорили. А что?
Кумкагир быстренько сменил тему.
– Да так… Может, костер разожжем? Теплее будет, заодно тушенку разогреем, поедим как люди.
– Пробуй, разводи, – девчонка махнула рукой. – Лес мокрый как губка, ни сухих веток, ни сухого полешка не отыскать. Топора у нас нет, свечек всего две. На растопку, конечно, можно пустить благовония, но их тоже немного. А мяса я не ем.
– Почему? – удивился Кумкагир.
– Животных жалко. Они не виноваты, что люди поступают с ними по-скотски.
– Странная ты все-таки… Кстати, как тебя зовут? Сидим, чаи гоняем, а не представились.
– Я Снежана. Снежана из Питера. Бросила институт, люблю летать и мороженое с ванилью.
– А по паспорту как?
Девчонка снова хихикнула, смешно сморщив веснушчатый нос.
– Снежана. Мама в Болгарию съездила и привезла имя. Все думают, что прозвище такое. Удобно.
– А я Илья Кумкагир. По паспорту. Папа эвенк из местных. Поэтому и думаю с шаманом договориться. Будем знакомы!
Кумкагир протянул руку, Снежана ее пожала – удивительно крепко для девушки. Ишь какая спортивная!
– Так я погрею тушенку?
– Конечно, ты же голодный – вон как в животе урчит!
Жирное мясо сразу придало сил, Илья опустошил всю банку и вытер ее досуха хлебной корочкой. Снежана поделилась с Кумкагиром орехами и без стеснения умяла пачку печенья, перепачкавшись крошками. В термосе еще оставался чай – каждому по кружке. От сытной еды обоих тотчас потянуло зевать, да и медленный снегопад навевал дрему. Покопавшись в рюкзаке, Снежана добыла флиску на молнии – одежда едва застегнулась на широких плечах Кумкагира. Потом залезла в спальник, укуталась с головой, повернулась на бок и моментально заснула.
А вот Кумкагир еще долго ворочался. Тяжелый день отзывался болью в мышцах, холодный воздух пробирался под термоодеяло, выстуживая то плечо, то коленку, лежать на тонком каремате было жестко. И мучила дилемма, как сохранить дистанцию, не замерзнуть и не оказаться неправильно понятым… по-ня-тым…
Во сне Илья почему-то считал оленей, выпасал их в весенней тундре, набрасывал аркан на рога. Вожак стада горбоносой изящной мордой походил на Марселя и при каждом промахе читал пастуху удивительно скучные лекции, резюмируя «фу таким быть». На сопках расселись жирные волки и сопровождали выговоры глумливым воем. Вконец обозлившийся Кумкагир побежал на наглых хищников, размахивая хореем, споткнулся о кочку, полетел куда-то и… открыл глаза.
Снегопад кончился, ясное небо светлело, солнце уже касалось верхушек лиственниц. Рядом с тентом на расчищенной от снега земле жарко пылала нодья. Над огнем побулькивал котелок с чем-то пряным и вкусно пахнущим. А рядом прохаживался сутулый тощий старик, одетый в засаленную брезентовую робу. На невозмутимом смуглом лице, исчерченном глубокими морщинами, посверкивали внимательные глаза. С дряблой шеи свисала гроздь костяных амулетов, еще несколько украшали отороченную лисой шапку. Рядом с нодьей лежала большая лайка и вертелся неизбежный песец, дружелюбно крутя хвостом.
– Дорова! Пришли, однако. Я – Туманча.
* * *
Светлое время таяло все быстрей, сужая мир до размеров избушки. А ее со всех сторон обступала тьма. Саша был заперт внутри пространства, освещенного только отблесками печного огня. Свечей было мало и их приходилось беречь.
Четыре стены. Они не изменились за три года жизни в тайге. Но раньше не было тишины, которую вместе с тьмой набрасывал вечер. Меж стен в темноте жил шепот Ларисы: мне страшно, мне страшно, Саша… Ее жалобы, упреки, монотонное обсуждение дел на завтра, нежный смех, который звучал все реже. Там жил голос Степки: когда мы вернемся в город, зачем у горностая кончик хвоста черный, какой номер дроби выбрать на утку осенью, и снова – когда мы вернемся в город. И его, Сашин, голос, который объяснял, утешал, рассказывал истории.
Теперь слух выхватывал совсем негромкие звуки, на которые прежде Саша не обращал внимания. Голос огня в печи, голос ветра снаружи, мышиные шорохи за пределами освещенного пространства.
Четыре стены. Закрыв глаза, Саша мог бы наизусть перечислить, какие предметы «украшают» их, создавая нехитрую обстановку маленькой избушки. Слева направо и справа налево. Куртка, карабин с поцарапанным прикладом и замотанным тряпками прицелом, два самодельных бубна, свешивающиеся с потолка старые полиэтиленовые пакеты с едой – не добрались бы мыши… А мыши были повсюду,
