— Вот как, по-вашему, я выгляжу старше своих лет… Да вы просто невыносимый человек, мистер Мейсон! — возмутилась она, пытаясь всем своим видом выразить презрение. — Почему вы все время стараетесь сказать мне что-нибудь неприятное? Интересно, вы точно так же вели бы себя, согласись я стать вашей женой?
Едва произнеся эти слова, Касси поняла, что этого делать не следовало. Лицо Джеральда тотчас изменилось. Его глаза загорелись тем дьявольским огнем, который не раз пугал ее. Наклонившись к ней поближе, он негромко и зловеще произнес:
— Если вы еще хоть раз скажете что-нибудь подобное, Кассандра Гамильтон, я украду вас, увезу в свое дальнее имение и сделаю на самом деле своей женой!
Касси невольно вздрогнула от его слов.
Осторожно взглянув ему в глаза, она убедилась, что он не шутит. В памяти всплыла роковая ночь и его стройная фигура, склоняющаяся к ее кровати. Кассандра ощутила, как начинает краснеть.
— Ну, это уж и вовсе слишком! Почему вы так жестоко относитесь ко мне, Джеральд? Ну что я вам сделала плохого? — с легким укором спросила она.
Он крепко сжал пальцы. Как ловко она умела обезоружить его несколькими словами! Ему вдруг опять стало ее мучительно жалко, захотелось сказать что-нибудь нежное и успокаивающее.
— Жестоко? Да что вы, Касси! Вы последний человек, к которому я хотел бы относиться жестоко! Но, может быть, это получается у меня потому, что и вы тоже, против своего желания, заставляете меня страдать?
— А вы все еще страдаете, Джеральд?
— Если и так, вам незачем это знать, — ответил он с неожиданной резкостью. — Лучше я сообщу вам другую новость, которая, при всей своей трагичности, может принести вам огромное облегчение.
— Какая же это новость?
Джеральд еще раз близко наклонился к ней и слегка сжал ее руку. Глаза его как-то странно сверкнули при этом.
— Касси, — тихо сказал он, — обстоятельства сложились так, что большинство свидетелей вашего несчастья сложили головы в последнем бою. А негодяя Паркера я уже после сражения вызвал на дуэль и убил.
Касси едва слышно вскрикнула и прижала руки к побледневшему лицу.
— Боже мой! — Она прикрыла глаза, на несколько секунд, а затем внимательно посмотрела на Джеральда. — Значит, вы, поэтому не приехали в Балтимор месяц назад?
— В общем-то, да.
— И как же это произошло? Как вы его…
— Ничего. Мы дрались на шпагах, и я быстро проткнул его насквозь. Генерал Вашингтон пришел в ужас, но понял меня, когда я все ему рассказал.
— Вы рассказали ему об этом?
— Мне пришлось это сделать, чтобы меня не выгнали из армии! Но дальше него это не пойдет, клянусь вам, Касси! — Он очень серьезно посмотрел ей в глаза. — Понимаете ли вы, что в противном случае меня могли отстранить от дела всей моей жизни?
— Да, конечно, вы правы, Джеральд. Я знаю, что генерал Вашингтон порядочный человек. Спасибо вам за все, что вы сделали. Вы рисковали из-за меня жизнью…
— Забудьте об этом, Касси.
В конце бала миссис Стивенсон, с согласия Кассандры, пригласила Мейсона отобедать в их доме, но он любезно отказался, сославшись на необходимость скорого отъезда. Когда Касси высказала ему свое удивление по этому поводу, он с ироничной и печальной усмешкой произнес:
— Мне не следует привыкать к вашему очаровательному обществу, мисс Гамильтон. Ведь вашего отношения ко мне ничто не изменит, а мне не хочется получить еще одну сердечную рану, их и так уже было достаточно по вашей милости.
Касси не нашлась, что ответить ему, и он принял ее молчание за согласие с его словами.
Но самого Джеральда порядком удивило потепление в их отношениях. Он не ожидал этого и чувствовал, что сердце его опять растревожено, а душа пытается зацепиться за слабую, призрачную надежду. Это заставило его как можно скорее покончить с делами и отбыть в лагерь, в свой полк. Он отчаянно досадовал на себя и злился, но ничего не мог поделать с собой.
«Проклятая девчонка вертит мною, как хочет, — раздраженно думал он по дороге в Веллей-Фордж, — а я, как последний дурак, все не поумнею, хотя мне уже минуло двадцать шесть лет. И чего меня дернуло поехать в Балтимор? Ведь никаких серьезных дел там не было, все они были только предлогом, чтобы повидать эту неуступчивую кокетку. Нет, нужно быть последним идиотом, чтобы самому стремиться навстречу переживаниям!»
Однако для Касси эта встреча с Джеральдом Мейсоном тоже не прошла бесследно. Не говоря о том, что ее мысли настойчиво возвращались к этому человеку, еще и тетушка Гортензия не упускала случая напомнить ей о нем.
— Да, я знаю много достойных молодых людей, которые могли бы составить счастье нашей племянницы, — время от времени говорила она, обращаясь к мужу, но так, чтобы и Касси слышала ее. — Но если кто-нибудь спросит мое мнение, то я уж скажу напрямик: лучше славного полковника Мейсона никого не найти! Все достоинства при нем: хорош собой, состоятелен, славный офицер, да еще, вдобавок ко всему, очень серьезный и обстоятельный человек; да, да, и не спорьте со мной. Куда до него теперешним ветреным молодым людям!
Как ни старалась Кассандра пропускать мимо ушей эти однозначные намеки, все же это не всегда ей удавалось. Иногда она и сама начинала думать о Мейсоне с интересом и признательностью; но стоило вспомнить, как он придавил ее к кровати своим телом и причинил ей ужасную боль, как все теплые чувства вмиг улетучивались и в сердце оставались только ужас и отвращение.
Между тем для американской армии наступила трудная зима, и Касси не без оснований полагала, что нескоро увидит Джеральда Мейсона, если вообще увидит когда-нибудь. Балы и развлечения почти прекратились, и жизнь в городе опять стала скучной и тревожной. Касси, как и многие другие дамы, отказалась от шитья новых нарядов, от экипажа, от многих своих украшений. В доме Стивенсонов даже на праздники начали подавать к столу простую, скромную пищу. Муж тетушки Гортензии, как истинный патриот и сторонник дела свободы, отдал большую часть своего состояния для помощи армии, а его жена и племянница полностью поддержали его.
За месяцы, проведенные в Балтиморе, Касси стала еще более пылкой патриоткой и сторонницей независимости Америки. И если раньше ее политические убеждения определялись симпатией к Гарри Шелтону и другим людям, которых она уважала, то теперь они шли от самого сердца. С каждым днем Касси все меньше представляла себе возможность счастливой жизни в этой стране, если победят не американцы, а англичане. И это заставило ее пожертвовать свои любимые украшения, для того чтобы у армии было хоть немного больше денег, и разорвать все свои батистовые и шелковые сорочки и простыни на бинты раненым солдатам.
