Читаем без скачивания Разрешение на жизнь - Михаил Климман

– Как это «погубите»? – удивился Дорин, с интересом наблюдая, как Лена уписывает за обе щеки запретные плоды.

– Ребенок, он ведь что, – Вера Васильевна отошла от плиты, уселась на табуретку, спрятав руки под фартук, – он ведь мягкий пока совсем, у него еще ничего не затвердело, ни косточки, ни мозги там всякие. Что ты сейчас в него положишь, то и вырастет.

– А как же врачи? Они же знают свое дело? – не унимался Дорин.

– А врачи, они что, они взяли сто детей, линейкой померили и вывели, сколько в нем росту должно быть. А теперь, значит, если длиннее – обрезать его, что ли? Ребенок, он ведь живой, и не как солдат, чтобы ему командовать, куда идти. Он, даже если захочет, все равно тебя не поймет. С ним как с человеком надо, он тебе так, а ты ему вот этак, только к краю не подпускать.

– Не понял?

– Ну ты же все-таки взрослый, большой, ты знаешь, что если со стола упасть, разбиться можно, а он не знает пока. Так ты его и не пускай к краю-то.

– А у вас, Вера Васильевна, сколько детей? – Глаза Лены, как у кота после миски сметаны, излучали довольство.

– Трое. И внуков пятеро. – Она вышла из кухни.

– Где ты ее взяла такую? – спросил Андрей. – Просто Ушинский в юбке.

– Мне няня в роддоме посоветовала. Вера Васильевна там подрабатывала пару лет назад, а сейчас ушла, но деньги нужны. Ты решил, что будешь делать с библиотекой Лабунца?

– Я – делать? Это же твои книги…

Вчера наконец, после многочисленных оттяжек, он закончил просмотр всех двадцати шести ящиков, за которыми охотился почти год. На это ему понадобилось два дня. Даже его, пока весьма небольших знаний в русской библиографии, хватило на то, чтобы понять: ему досталась редкая удача. Разговоры со старыми книжниками убедили его в том, что если книжному дилеру за всю его жизнь выпадет однажды счастье получить не разоренную книжную коллекцию, то это невероятно много.

Именно коллекцию, а не просто библиотеку. Потому что в «библиотеке», которая собирается для чтения, могут быть книги любого вида и состояния, отдельные части, ксерокопированные страницы и неполные экземпляры. Человек покупает книги, чтобы их читать, – его не волнует вид и полнота, и, если нужная статья есть в третьем томе, он скорее всего купит именно третий и не будет себе забивать голову всякой ерундой о некомплектности.

Такие библиотеки на языке книжников назывались «профессорскими» и часто оказывались настоящим ударом для библиофильского сердца, потому что, читая список такого собрания, ты представлял себе одно, а на деле получал совсем другое. Хорошо, если одна или две позиции, которые были помечены изначально, как дорогие и коллекционные, оказывались такими же на самом деле при осмотре библиотеки. Остальное – без страниц, репринтные издания, два тома из трех и так далее.

Библиотека Лабунца была именно единой коллекцией. На всех форзацах приклеен одинаковый экслибрис – книга, заложенная вместо закладки каким-то камнем, и инициалы – «В.Р.». Экземпляры подбирались неведомым собирателем с любовью, многие, кроме основного, имели экслибрисы хороших библиотек и марки известных переплетчиков. Андрей целый день лазил по коробкам с тетрадью, сверял списки с наличием. Его поразила полнота коллекции, особенно книг восемнадцатого века.

Начиная с самого раннего описания плавания адмирала Ансона, изданного в 1751 году, здесь были все основные книги о путешествиях как по России, так и по всему миру. Рычков, Коробейников, Озерецковский, Лепехин, Плещеев, трехтомный Паллас, Григорович-Барский, как в первом издании, так и в редком Клинцовском, Гмелин. Шесть томов Кука, двадцать два – Прево, двадцать семь Де ла Порта.

Дальше шло бесчисленное количество книг девятнадцатого и начала двадцатого века, включая такие шедевры, как «Путешествие из Москвы до китайской границы» Мартынова, конечно, с крашеными литографиями или комплект «Путешествия Крузенштерна» с огромным атласом. И так далее, и так далее…

Причем человек, похоже, реагировал просто на слово «путешествие», потому что, кроме законных «Журнала путешествия Никиты Демидова» или «Записок путешествия Шереметева» с прилагавшихся вторым томом его писем, тут оказалось и «Путешествие капитана Самуила Брунта в Каклогалинию», которое было на самом деле просто пародией на Свифта.

Когда Дорин уловил эту тенденцию, он с некоторым страхом открывал каждую новую коробку, памятуя, что название самой редкой и дорогой русской книги тоже начинается со слова «Путешествие». Но знаменитой книги Радищева в ящиках обнаружено не было. Там, правда, и без нее имелось не мало. Подтверждались слова Игоря об общей цене библиотеки, приближающейся к миллиону долларов.

– Как это мои книги? – удивилась Лена. – Ты их нашел в Сингапуре, ты их нашел в Праге второй раз, после смерти Игоря, и говоришь – мои.

– По всем законам они принадлежат тебе, – продолжал настаивать Дорин, – не важно, что Игорь их украл. Если бы он был жив, я мог бы с ним попытаться разобраться, но он мертв, это его имущество, оно завещано тебе и разговоров здесь никаких быть не может.

– Мне построиться и взять под козырек? – ехидно спросила Лена. – Или можно пока на стуле посидеть?

– Извини за тон, конечно, – сбавил обороты Андрей, – но по сути я прав и поэтому давай не будем ссориться.

– Ты опоздаешь на самолет, – сказала Лена, но по лицу ее было видно, что она с мужем абсолютно не согласна. – Опоздаешь и не сможешь встретиться со своим «Марио Риццони, антикваром из Мюнхена».

ГЛАВА 2

 4 апреля, вторник

Так чопорно имя и профессию итальянца Лена назвала не зря. Когда вчера, в понедельник, Андрею позвонил Ярослав, чтобы назвать имя приятеля и бывшего партнера Найта (все семейство Дориных-Андреевских, включая Японца, гуляло в этот момент по подмосковному поселку, куда выехало в поисках дачи на лето, и телефон работал плохо, почти ничего не было слышно), и пытался назвать имя, то ему пришлось передавать его по буквам. Начал он с «м», потом была «ю», потом «н»…

Андрей сел на заднее сиденье заказанного заранее такси.

Короче, Дорин слушал и выкликал, Лена переспрашивала, чтобы не ошибиться, и записывала по одной букве, Сонечка громким плачем комментировала повышенный тон родителей. Когда они поняли, что им передают уже давно известное название города, а не нужное имя человека, Андрей пришел в ярость, но все-таки сдержался и вежливо попросил сказать следующее слово. Через пять минут непрерывного крика выяснилось, что следующее слово тоже знакомо, это было – «антиквар».

Дорин хотел отключить телефон или разбить его о столб, но Лена успокоила сначала дочь, потом его и заставила дослушать. Еще через десять минут они наконец узнали имя приятеля Найта, но итальянец в их разговорах после этого навсегда остался исключительно как «Марио Риццони, антиквар из Мюнхена».

Звонок Ярослава оказался как нельзя более кстати. Или, наоборот, абсолютно не в жилу. Потому что Дорин совершенно не знал, что делать дальше с шахматами и всей этой историей. Установленная связь Набокова с этим комплектом ничего не давала для понимания развернувшихся событий. Разговор с Гуру тоже ничего не принес, тот сам не имел ни малейшего представления, что делать дальше, да еще и обиделся на Андрея за то, что тот не захотел делиться с ним информацией.

По всему было видно, что Женя знает что-то еще и из этого «еще» вполне можно было надергать каких-то идей и идти дальше, но внутри Дорина как будто что-то захлопнулось, и он так и не смог выдавить из себя ни одного слова, кроме дежурных извинений.

В воскресенье они с Леной навестили Настю. Кольцова была почти совсем здорова, улыбалась и смеялась, но ничего нового рассказать не смогла. Что-то из ее воспоминаний было уже известно Андрею, что-то, может быть нужное, так и не всплыло в ее памяти.

Всех поразил Альберто, который явился к самому концу визита «четы Дориных», как звала их теперь Кольцова. Сначала итальянец вспыхнул, увидев Андрея, но когда заметил Лену, успокоился и рассказал, что нанял частное детективное агентство, чтобы найти тех, кто напал на его amica, и получил вчера информацию.

Оказывается, в газете Настю, которая за месяц до того подавала объявление о продаже пианино, действительно перепутали с ее полной тезкой, о чем Дорин, впрочем, знал и раньше. Но вот чего он не знал, так это того, что детективы нашли эту самую Кольцову Анастасию Вадимовну и расспросили ее. Выяснилось, что к ней явился высокий человек с седыми короткими волосами (по описанию, как понял Андрей, очень похожий на Ковалько). Он вообще-то искал ее отца, но его дома не оказалось, он уезжал на две недели к другу в Сызрань.

Они уже ехали по Ленинградке, до Шереметьево оставалось минут двадцать.

Тогда высокий седоватый (кстати, похожий и на Найта) предложил Кольцовой продать ему имеющиеся у нее в наличии старинные шахматы за десять тысяч долларов. Или обменять их на другие, более по его словам дорогие. Никаких шахмат в доме у них отродясь не было, но Анастасия Вадимовна быстро смекнула, что здесь можно заработать, и, сославшись на то, что отца нет, а он – единственный, кто знает, где эти шахматы могут быть, предложила зайти через неделю. А сама, после ухода седого мужчины, побежала в редакцию давать объявление.