как меняется цвет неба перед закатом, и ты не замечаешь момент, когда голубой перешёл в жёлтый, но в какой-то миг оглядываешься и понимаешь: всё другое.
Стволы пошли кривые. Сначала чуть-чуть, с лёгким изгибом, будто деревья клонились от ветра, которого не было, потом сильнее. Ель справа от тропы закрутилась вокруг собственной оси, как отжатое полотенце. Кора на ней потрескалась, обнажив бледную, почти белую древесину, блестящую влагой. Корни выворочены из земли петлями.
Мох на камнях изменил цвет. Вместо обычного зелёного — серебристый с металлическим отливом. Я тронул его пальцем — жёсткий, хрупкий, не пружинит. Больше похож на лишайник, чем на мох.
Тарек остановился и, не оборачиваясь, поднял руку.
Я замер.
Он стоял, наклонив голову, прислушиваясь. Потом медленно повернулся. Лицо напряжённое, но не испуганное.
— Чуешь? — шёпотом.
Я втянул воздух лёгкими. Тот самый запах, который бывает после грозы, когда молния ударит близко, и под ним еле уловимый запах нагретого камня.
— Озон, — сказал я. — И горячий камень.
— Вот. Гроза была вчера?
— Нет.
Тарек посмотрел на ближайшее дерево — закрученный ствол, содранная кора, обнажённая древесина.
— Деревья живые?
Я шагнул к ели. Положил ладонь на ствол поверх содранной полосы коры. Пальцы нащупали влажную, тёплую древесина. Сок тёк по камбию — медленно, но тёк.
Замкнул контур. Поток прошёл через ствол, ушёл в корни.
Меня тряхнуло вибрацией, от которой свело скулы и заныли зубы. Сеть здесь пела вязким тяжёлым гулом больного. Она звенела, как натянутая до предела струна, на одной ноте, высокой и отчаянной.
Я убрал руку. Тряхнул головой, прогоняя звон из ушей.
— Что?
— Под нами Кровяная Жила. Ответвление. Неглубоко.
Тарек непроизвольно посмотрел себе под ноги.
— Далеко?
— Метров десять-пятнадцать. Может, двадцать. Чувствую жар и пульсацию — неровную, толчками.
— Больная?
— Воспалённая, как нарыв под кожей. Лес над ней деформирован, потому что…
Я осёкся. Слишком привычно было думать медицинскими терминами, поэтому перевёл для пацана, чтобы тот попытался хотя бы понять.
— Потому что Жила горячая и пульсирует. Деревья над ней растут неправильно. Их выкручивает, как тебя скрутит, ежели положить руку на горячую сковороду и держать.
Тарек осмыслил.
— То есть лес тут не мёртвый, просто корёжит его.
— Да. Жила больна, но не убита. Деревья выживают. Корни работают. Но всё… искажено.
— И тварей нет?
Я прислушался. Через корень ели, от которой ещё не отошёл, поймал слабый фон — шорохи, движения. Далеко, на краю восприятия.
— Мелкие. Грызуны, может. Птицы точно есть — слышал пение. Крупных хищников не чувствую.
— Хм. — Тарек оглядел закрученные деревья, — Ладно. Не нравится мне тут, но помирать пока не собираюсь. Сколько прошло?
Я посмотрел на небо. Солнце сместилось, но ненамного.
— Минут тридцать пять — сорок.
— Двадцать минут, Лекарь. Двадцать.
— Знаю.
Мы двинулись дальше. Деревья закручивались всё сильнее. Некоторые стволы буквально завинчены в спираль. Кора висела лоскутами, обнажая бледную пульсирующую ткань.
Корни торчали из земли, переплетённые в невозможные узлы. Я старался не наступать на них не потому что боялся, а потому что каждый контакт с корневой сетью здесь отзывался звоном в зубах.
Сорок минут. Тарек шёл молча, челюсть стиснута. Стрела на тетиве, глаза мечутся.
Сорок пять.
Деревья расступились.
Перед нами проявился круг метров двадцать в диаметре, где земля просела на полметра, образовав неглубокую чашу. В центре чаши — старый бук, в обхват ствола в пять-шесть рук. Закручен спиралью так, что ствол шёл не вверх, а по дуге, как рог барана, и крона нависала над чашей косым шатром.
На камне у дальнего края чаши — метка.
Третья.
— Ёлки, — выдохнул Тарек.
— Тихо.
Я остановился на краю чаши. Присел и сразу же прижал ладонь к земле.
Жила была прямо под нами. Жар шёл из глубины, ощутимый даже без контакта с корнями. Земля тёплая, почти горячая. Я одёрнул руку, ибо ладонь покраснела, как от ожога.
— Земля горячая, — сказал я. — Не вставай в чашу.
— И не собирался. — Тарек присел рядом, лук поперёк колен. Он смотрел на бук, на вывернутые корни, на третью метку. — Наро сюда ходил, к этому дереву.
— Похоже на то.
— Зачем?
Я не ответил, потому что увидел, что между двумя корнями бука, в нише, укрытой от дождя нависающим корнем, стоял горшок — тёмный, приземистый, запечатанный чем-то чёрным, блестящим.
Тарек проследил мой взгляд.
— Вон оно чего, — протянул он. — Тайник.
— Можешь достать? Не наступая на землю в чаше.
Тарек оценил расстояние. От края, где мы сидели, до ниши между корнями — метра три. Ближайший корень торчал из земли на высоте колена — толстый, гладкий, отполированный временем.
— По корням дойду, ежели они держат.
— Осторожно — жила внизу.
— Чую. Ноги прям печёт.
Он встал, перекинул лук за спину, шагнул на ближайший корень. Проверил, крепкий ли тот, не скользит ли. Корни бука толстые, как брёвна, и лежали переплетёнными мостками над просевшей землёй. Тарек двигался по ним, как по канату, балансируя руками.
Добрался до ниши. Присел, ухватил горшок обеими руками. Поднял и взвесил.
— Тяжёлый, — сказал он удивлённо. — С полпуда будет.
— Неси. Только не открывай.
Обратно шёл медленнее, прижимая горшок к груди. На последнем шаге правая нога соскользнула с корня, подошва чиркнула по земле. Парень испуганно дёрнулся, как от удара током.
— Мать твою! Горячо!
Он перескочил на край чаши, встал на камень. Опустил горшок на мох рядом со мной. Потёр ступню.
— Ну и местечко.
Я взял горшок — тяжёлый, грубой лепки, толстостенный. Смола на крышке потрескалась от времени, но держала. Достал нож и аккуратно подцепил край.
Смола подалась с хрустом. Крышка сидела плотно, пришлось провести ножом по всему периметру. Стоило подцепить, как изнутри вырвался запах — сухой, травяной, с мятной нотой и чем-то металлическим.
Я заглянул.
Свёрток, сушёные травы, завёрнутые в кусок кожи и перевязанные жилой. Я вытащил, развернул. Стебли серебристо-зелёные, жёсткие, с мелкими листочками вдоль. Запах ударил сильнее — мята и горячее железо. Стебли целые, не ломаные. Кто-то сушил их осторожно, аккуратно, берёг каждый лист.
Под свёртком оказался костяной инструмент — трубка длиной в ладонь, полая, с сужением на одном конце. Гладкая, отполированная, из крупной кости. Широкий конец закруглён, узкий тонкий, как соломинка. Примитивный дозатор. Набираешь жидкость в широкий конец, наклоняешь, зажимаешь пальцем, после чего капля выходит из узкого.
И под инструментом — глиняная табличка.
Размером с мою ладонь, чуть толще обычных домашних пластин Наро.
Я повернул табличку к свету. Часть символов смазана, часть потрескалась от обжига, но первую строку разобрал.
Три слова. Наро использовал упрощённую запись, без падежных окончаний, почти пиктографическую.
