униформу. Униформу Террелана. Один был седым, как осенняя гроза, морщинистым от старости, но все еще сильным, полным энергии и жизни, несмотря на годы, которые он носил. Другой был гигантом, таким же крупным, как Хардт или Хорралейн, с сурово сжатым ртом. Я заметила, что о тех, кому по-настоящему нравится причинять боль, часто можно сказать, что они, как Приг в Яме, смотрят на людей, как на пищу. В их глазах похоть, ненасытный голод, который они не могут скрыть. Этот великан был одним из них, и он посмотрел на меня так, словно я была его следующим блюдом.
Из-за переутомления мой разум затуманился, и бо́льшая часть дня прошла как в тумане. Боль от пореза на плече помогла мне сосредоточиться, но это продолжалось недолго. Вскоре из-за потери крови мой разум начал блуждать, а агония не позволяла мне сосредоточиться ни на чем другом. Но я помню, как выглядело это противостояние. Сильва стояла на свету, одинокая и такая яркая, что, казалось, она почти сияет. Напавшая на меня, с меча которой на каменную мостовую все еще капала моя кровь, стояла в тени, и темнота, казалось, сгущалась вокруг нее. Странно, но я почувствовала, как Сссеракис потянулся к ней. Я думаю, что, возможно, ужас почувствовал что-то в этой женщине, может быть, родственную душу. Способность вызывать страх у других была в ней даже больше, чем та, которую он увидел во мне.
— Мы из королевской гвардии Террелана, — сказала напавшая, и ее голос был острым, как клинок. — Это вас не касается. — О, я не могу описать, как сильно я хотела этот меч. Не только потому, что я видела его раньше, и не только потому, что он очаровал меня уже тогда, хотя и то, и другое было правдой. Я хотела этот меч, потому что хотела отобрать его у этой сучки и проткнуть им ее насквозь. Она уже попробовала мою кровь на ее руках, так что было бы только справедливо, если бы я тоже попробовала ее кровь на моих.
Мое зрение затуманилось. Я слишком хорошо знала это чувство. Из-за усталости, боли и потери крови я теряла сознание. Я попыталась сморгнуть пелену перед глазами и обнаружила, что две женщины покачиваются. Вся улица раскачивалась, словно танцуя под заунывную мелодию, которую я не могла расслышать.
— Вы пролили кровь на улицах Ро'шана, — сказала Сильва, и ее голос прозвучал как тихая музыка, убаюкивающая меня. Мои глаза закрылись, а конечности ослабли. — Это делает ваше дело заботой Ранд. И любая забота моей матери — это и моя забота.
Я потеряла сознание во второй раз за этот день.
Глава 16
Боль — понятие относительное. Мы все ее чувствуем; земляне, пахты, гарны, рыбы, аббаны, змеи, даже Ранд и Джинны чувствуют боль; поверь мне, я была причиной многих из них.
Но существуют сотни различных форм боли, и каждый человек испытывает ее по-своему. Это понятие, идея, имеющая столько же различных выражений, сколько звезд на небе. Император Террелана считал себя знатоком боли и утверждал, что землянин может издать двадцать один различный крик боли в зависимости от воздействующего на них раздражителя. Высоко в горах Эрекфенд я встретила тарена, который способен подавлять боль, входя в транс, похожий на глубочайшую медитацию. Я пыталась освоить эту технику, но я не в состоянии настолько сосредоточиться. Кроме того, эти тарены, похоже, не способны ощущать не только боль, но и радость. Интересно, не в этом ли все дело — в необходимости испытать одно, чтобы оценить другое? Но я могу сказать только одно — из всех самых страшных проявлений боли, которые я испытала, удар мечом занимает одно из первых мест в моем списке.
Когда я пришла в себя, в голове у меня стучало, во рту был привкус поджаренного на солнце слизня, и я слышала голоса, негромкие, но настойчивые. Люди спорили, и я уверена, что услышала и свое имя. Я открыла глаза и увидела горизонтальные металлические прутья, заделанные в кость стен вокруг нас. Хардт склонился надо мной, морщась от собственной боли, но сначала занимаясь моей. Он обернул что-то вокруг моего левого плеча, отчего оно вспыхнуло такой болью, что мои ногти впились в ладони.
Хардт улыбнулся мне усталой улыбкой облегчения. «Я боялся, что на этот раз мы потеряем тебя», — сказал он.
Тамура пристроился рядом с Хардтом, глядя на меня сверху вниз. «Когда едешь верхом на лошади, неразумно пересекать лед». Его взгляд скользнул к моему животу, и я поняла, что он имел в виду.
Мертвый внутри.
Я протянула руку и обхватила выпуклость своего живота, меня трясло от страха. Я ничего не чувствовала под своим прикосновением, никакого движения, никакого ощущения жизни. Ничего. Неужели я действительно прошла через столь многое, чтобы потерять ребенка на пороге безопасности? Неужели я могу предложить ему так мало, что не смогу даже дать ему жизнь? Я почувствовала сильный зов пустоты, жалость и горе перехватывали дыхание, подталкивая меня к краю.
Она жива, сказал Сссеракис. Я почувствовала что-то от ужаса. Отвращение. Это должно было вызвать во мне страх, а не жалость или горе.
— Что? — Я не контролировала свои эмоции, как корабль, заблудившийся во время шторма, который тянет то в одну, то в другую сторону, полностью отданный на милость океана.
— Выглядит не очень хорошо, — сказал Хардт, и я поняла, что он говорит о моем плече. — Эта женщина, Сильва. Она главная или что-то в этом роде. Дала мне несколько бинтов, но ничего, чтобы промыть рану или закрыть ее. Возможно, я смогу остановить кровотечение, но не смогу должным образом обработать рану. — Он стиснул зубы и завязал повязку на моем плече чуть туже, чем намеревался. Я ахнула, и он извинился.
Медленная смерть. Ты истекаешь кровью, запертая в камере. С таким же успехом ты могла бы снова оказаться в Яме. По крайней мере, там, внизу, была темнота. Я проигнорировала слова ужаса. Главным образом потому, что это было проще, чем смотреть правде в глаза, но также и потому, что я пыталась сосредоточиться на споре, происходившем за пределами нашей маленькой камеры.
Тамура прислонился к решетке и уставился вперед, наблюдая за происходящим спором с выражением крайней сосредоточенности на лице. Мы были в камере, в тюрьме, с караульным помещением за нашей решеткой. В этой караулке Сильва спорила с напавшей на меня женщиной, в то время как двое других терреланцев стояли неподалеку под охраной солдата-пахта.
— Она из какой-то элитной гвардии Террелана, —
