— Я не могу так разговаривать со святым отцом, — ответила Саманта. Пирс захлопал глазами. Она что, шутит? Нет, она не шутила. Чувство юмора не относилось к числу, ее достоинств. Поэтому мальчики приезжали каждую пятницу. Саманта и Хилари с ними обедали. Во время обеда они рассказывали о том, что успели сделать за эту неделю, и в свою очередь выслушивали рассказы матери и сестры. Это было очень утомительно, требовало больших затрат времени, и Пирс бесился от злости. Он ненавидел, когда срывались его планы. Иногда Саманта подозревала, что все трое детей пытаются доказать себе, что они поступили правильно, решив остаться с ней, а не с отцом. Это беспокоило Саманту, потому что она сама изумлялась своей решимости забрать их, несмотря на сопротивление Тони. Не ошиблась ли она? Почему она цеплялась за детей, если не хотела их появления на свет? Неужели из-за желания сделать назло? Нет, оно быстро прошло. Из упрямства? Возможно. Из-за материнского инстинкта? Нет! Такой связи между ними не существовало. Они не были по-настоящему близки. Их отношения были достаточно прохладными: дети держались рядом, как суда на рейде, ожидая, когда им прикажут войти в порт и бросить якорь. Но Саманта не собиралась отдавать им такой приказ.
Она была, как заметила Венеция во время одного из редких посещений дома в Сент-Джонс-Вуде, матерински неполноценной. Или, выражаясь языком компьютерщиков, матерински проблемной. Венеция много читала, обожала смотреть телевизор и гордилась своим знанием современных идиоматических выражений. Эта черта вызывала у Саманты большую досаду.
— Я действительно люблю их, — сказала Саманта Пирсу после ухода Венеции. — По-своему. — Она была пристыжена и чувствовала себя виноватой.
В последнее время Пирс отмежевался от ее семейных дел. Как он однажды высказался, это не имеет к нему никакого отношения. Они были для него источником раздражения, и больше ничем. Он сознательно отстранялся от ее родственников и относился к ним как к какой-нибудь надоедливой навозной мухе.
— Милая, я знаю, что ты их любишь, — невозмутимо сказал он. Саманта и любила его за эту невозмутимость. Его ничего не раздражало, за исключением детей. Он потрогал ее недавно постриженные волосы. — Ты выглядишь на миллион долларов. Чувствуется рука Марселя.
Саманта прижалась к нему. С Пирсом было легко и спокойно. С ним она не ощущала недостатка гормонов, необходимых настоящей матери. Думать о новой прическе было куда приятнее, чем о детях. Она подняла лицо и серьезно сказала:
— Марсель нашел у меня три седых волоса. Поэтому я позволила ему вымыть мне голову хной.
— Что придало волосам чудесный оттенок красного дерева. — Пирс поцеловал ее. — Выглядит умопомрачительно. Одних твоих волос достаточно, чтобы вывезти тебя в свет и показать людям.
Они вернулись к тому, с чего начали. Была пятница. Худший день недели.
— Не могу, — сказала Саманта, чувствуя себя вдвойне виноватой. — Не на этой неделе. В следующую пятницу я оставлю их одних. — Прекрасно можешь, — твердо ответил Пирс. — Детям пора увидеть своего отца. Я уже купил им билеты на поезд. Он может встретить их в Брокенхерсте. Позвони ему и скажи, что они выезжают.
Внезапно Саманта почувствовала облегчение. Пирс так хорошо все устраивал. Она посмотрела на часы.
— Но Тони еще нет. Он у себя в кабинете.
— Тогда позвони Фелисити. Ей пора получше узнать пасынков и падчерицу. — Видя, что Саманта засомневалась, Пирс пустил в ход все свои чары. — Послушай, милая, — мягко, но решительно сказал он, — этот уик-энд для нас очень важен. Мы проведем его с Хэнком Хофменом. Он очень важная шишка в издательском мире США и собирается основать новый ежемесячный журнал. Нечто вроде американского варианта «Дома и сада». У меня есть хороший шанс стать его главным редактором. А у тебя — получить в нем работу.
Чувство вины начало понемногу слабеть. Мысль об Америке была намного заманчивее заботы о детях.
— Милый, значит, мы уедем?
— Конечно. Штаб-квартира империи Хофмена находится в Калифорнии. Именно поэтому ты обязана встретиться с ним сегодня вечером.
Саманта чуть не обняла его на радостях, но потом вспомнила, что Пирс не любит чересчур пылкого проявления чувств, если им не предшествует любовная игра.
— Калифорния… — выдохнула она, тут же подумав об огромных домах, роскошных женщинах с бронзовым загаром, золотых пляжах и пальмах. Как чудесно!
Пирс улыбнулся.
— Я знал, что эта мысль придется тебе по душе. Жизнь в Америке дает много возможностей. Стоит только освободиться от оков, и мы сможем стать самими собой.
Оковами были дети. Саманта знала это. Пирс мог не продолжать; честно говоря, она и сама так считала. Но это не избавляло ее от чувства вины или беспокойства о том, что с ними будет.
Пирс успокоил ее. Как всегда, хладнокровно и расчетливо.
— Не волнуйся и не вздумай заикнуться об этом детям, — сказал он. — Мы решим эту маленькую проблему, когда будут подписаны все документы. А пока позвони Фелисити и скажи, что они уже выехали. Потом сообщишь детям, что этот уик-энд они проведут в Нью-Форесте и что распаковывать вещи им не нужно.
И Саманта перестала волноваться. Во-первых, потому что Пирс оказался таким хорошим организатором. Во-вторых, потому что она стремилась к свободе, которая позволит ей стать тем, кем хочется. Женщиной, не связанной узами материнства. Дети — обуза, помеха на пути. Беспокоиться не о чем, у нее есть своя жизнь. Она устала быть ничтожеством. Мать — это ничтожество, ею может быть всякая. Для этого не нужно никаких талантов.
Она набралась храбрости, позвонила и попросту заткнула уши, услышав, что Фелисити пришла в ужас при мысли о трех непрошеных гостях.
— В конце концов, вы их мачеха! — выпалила Саманта и положила трубку.
Так оно и есть, подумала она, борясь с чувством вины и убеждая себя, что была всего лишь решительной. У мачех тоже есть обязанности. Фелисити придется посмотреть в глаза действительности. Так же, как самой Саманте, которой нужно будет сообщить детям, что уик-энд они проведут за городом. Они так ворчат на Лондон, что будут прыгать от радости. Но Саманта знала, что надеяться на это не приходится.
— Мне очень жаль, но нам с Пирсом нужно уехать. Поэтому мы решили, что этот уик-энд вы проведете в Оукфорде, — сказала она троице, задумчиво сидевшей напротив.
Все трое сильно поправились. Особенно Хилари, которая толстела не по дням, а по часам. На каждом ее пальце висело печенье «хула-хуп» в виде колечек. Она по очереди снимала их и сосредоточенно жевала. На столе перед девочкой лежала полупустая пачка.
