и весло.
— Бывайте, мужики, — бросил я им, проходя мимо. Никто не ответил. Только Гришка прошипел мне в спину, думая, что я не слышу:
— Подавишься ты этой рыбой, мастер…
— Гляди, чтоб поперек горла не встала, — поддакнул бородач.
Я остановился и обернулся. В их глазах горела не только злоба, но еще и голод. Причем голода было даже больше. Обед прошел давно, а в общем котле на ужин похлебка дай боги если с требухой. От пуза там не наешься, зная здешние скудные харчи.
Выходило, что я тащу на горбу пуд мяса, а у них кишки от голода сводит. Я вспомнил, как сам в свои первые дни здесь пялился в чужие миски, глотая слюну. Зачем мне плодить врагов на ровном месте?
Я посмотрел на кукан. Снял с ивового прута леща, а следом сдернул и пару плотвиц.
— Эй, мужики, — окликнул я их в спины. Они напряглись, ожидая ругани. Гришка уже сжал кулаки, изготовившись к драке.
— Голодные? — просто спросил я.
Они растерялись. Вопрос прозвучал в лоб, без подвоха. Их тупая злоба сбилась с шага.
— А тебе-то что? — буркнул Гришка, но уже без прежней борзости.
— Мне столько не съесть, — я подошел вплотную и протянул рыбу бородатому — он выглядел самым толковым из троицы. — Держи. Лещ хороший, а с плотвой уха знатная выйдет. На троих как раз хватит брюхо набить по-людски.
Бородач опешил. Переводил взгляд то на рыбу, то на меня. Руки сами потянулись к добыче — голодный желудок брал свое. Он принял скользкую тяжесть, словно не веря такому раскладу.
— Это… нам? — спросил он с удивлением. — За так?
— За так, — кивнул я. — Варите на здоровье. Нам всем сила нужна, на воду скоро. Нечего друг на друга зубы скалить.
Гришка так и стоял с открытым ртом. Вся его дурь разом сдулась, как пробитый пузырь. Только что он желал мне подавиться, а теперь пялился на бесплатный ужин.
— Спасибо, Малёк… то есть, мастер, — выдавил он, пряча глаза на досках причала. — Мы это… зря про «подавишься». Кишки подвело, вот и лаялись.
— Проехали, — я махнул рукой. — Бывайте.
Я развернулся и зашагал прочь. Теперь в спину мне не шипели проклятья, там уже азартно делили, кому чистить чешую. Я купил их верность не угрозой, а едой. Добро всегда крепче держит.
По пути к баракам наткнулся на Щукаря. Старик стоял у края стапеля, щурясь на садящееся за лес солнце. Увидев меня с куканом, высоко вскинул кустистую бровь:
— Снова реку доил, Малёк?
Я остановился и коротко кивнул:
— Было дело.
Щукарь скользнул цепким взглядом по связке рыбы. Затем перевел тяжелый взор на мое лицо. В его глазах мелькнула глубокая дума. То ли понял всё, то ли заподозрил неладное.
Наконец он негромко произнес, словно мыслил вслух:
— Фартовый ты, Ярик. Больно уж фартовый.
Над стапелем повисла тишина. Только чайки мерзко орали над водой.
— Для слепой удачи — густовато берешь, — добавил он веско.
Я встретил его взгляд прямо, не пряча глаз и не ища оправданий. Щукарь помолчал с десяток вздохов, а потом криво усмехнулся в бороду. Это была усмешка битого жизнью старца, который твердо знал: не стоит лезть с расспросами, если не готов услышать ответ.
— Лады, — кивнул он, отворачиваясь к реке. — Не моего ума дело. У каждого свой козырь в рукаве, лишь бы артели на пользу шло.
Он кивнул на тяжелую связку:
— Еда дает силу, а она тебе скоро ой как понадобится. Верно мыслишь, что жирок копишь.
Я скупо усмехнулся старику:
— Дед, соль у тебя сыщется? Давай завялим улов? И тебе, и мне про запас. В набеге сгодится.
Щукарь посмотрел на меня с теплом. В выцветших глазах мелькнула благодарность — не за подачку, а за то, что не списал старика со счетов.
— Дело говоришь, — веско согласился он. — Соль есть, а солонину в путь брать — самое милое дело.
Он тяжело вздохнул. Изрезанное морщинами лицо потемнело, стало жестким.
— Ушкуй-то нынче знатно на воде обкатали. Сам видал, как он с твоими кривулями струю режет. Гребцы не нарадуются. Завтра Атаман общий клич кинет. Места на банках делить станет. Через два дня — на воду.
Он придвинулся и понизил голос:
— Кровавое дело будет, Малёк. Купец идет груженый, стража при нем злая.
В груди неприятно захолонуло, но я не дрогнул ни единым мускулом лица.
— Понял.
— Готовься, — Щукарь опустил узловатую ладонь мне на плечо. — Набег — это не щепку на стапеле тесать. Там всё без дураков. Железо и кровь. Далеко не все на берег вернутся.
Я встретил его колючий взгляд твердо, не моргая:
— Я готов.
Щукарь похлопал меня по плечу — на этот раз ободряюще:
— Верю. Глаза не прячешь. Слабака Волк бы уже давно сожрал, а ты зубы скалишь. И Атаману поперек горла встать не боишься. Ладно, шагай за мной.
Мы двинули к его углу, но мысли мои были уже далеко отсюда. Завтра клич. Послезавтра мы отваливаем от причала.
Времени больше не осталось. Значит, сегодня в потемках — последняя обкатка Дара. Самая важная.
А завтра бой за место на ушкуе.
Глава 12
Нам не пахать и не сеять ржи, Наше богатство — клинки да ножи.
(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)
Я лежал на нарах, глядя в глухую черноту. Ватага вокруг надсадно храпела, кто-то ворочался, со скрипом продавливая доски, кто-то невнятно бормотал во сне. В остывшей печурке едва тлели последние угли, и сквозь щели сруба тянуло стылой весенней сыростью.
Я ждал, когда Гнездо заснет окончательно. Когда погаснет последняя лучина в избах «белой кости», стихнет гомон и останется только шум речной струи.
Прошел час, а может и два — время в такой темени тянулось как как смола. Небо плотно укрыло тучами, сожрав луну и звезды. Идеальная, ночь для моего дела.
Я бесшумно сполз с нар. Намотал онучи, влез в башмаки, стараясь дышать через раз. Шагал мягко, наступая на края половиц, чтобы старое дерево не выдало меня скрипом. Дверь потянул на себя плавно, не давая петлям взвизгнуть. Выскользнул в стылую темень и плотно притворил за собой створку.
Ночь встретила меня чернотой, в которой хоть глаз выколи.
Я замер на пороге на десяток вздохов. Прислушался. Тишина. Только мерный плеск волны о сваи причала да глухой шелест ветра в голых кронах деревьев.
Добро. Спят псы.
До воды я шел по памяти, почти наощупь. Руки тянуть не стал, просто считал шаги и слушал пространство: тут угол кузни,
